— Приготовиться к сбросу? — спросил Сокол.

— Не надо, — остановил его Павлик. — Идите все в хвост. Будем садиться.

Посадка на незнакомой площадке, в тылу противника, ночью, без специально выложенного ночного старта требует наивысшего мастерства. Здесь, как никогда, нужны точность, расчет, натренированность, смелость и риск.

Павлик рисковал потому, что хорошо знал: окруженный вражеским кольцом, отряд партизан находился на грани гибели. Люди умирали с голоду, умирали от ран, от болезней. Конечно, если думать только о приказе командования, он обязан сбросить с парашютами груз, развернуться и улететь домой. Это сейчас, когда самолет у цели, самое простое и обычное для партизанского летчика дело. Ну, а если он сядет, значит, сможет взять на борт два-три десятка раненых и через несколько часов высадить на Большой земле. Там их поставят на ноги…

— А ты чего в хвост не идешь? — заметил Павел Соколу.

— Ладно тебе! Какая разница?..

Среди бугристой поверхности черного леса пролегла серая полоса посадочной площадки. Павел набрал высоту. Опасные минуты! Они стоят всего полета. Оторванный от леса, самолет теперь доступен вражескому прожектору, зенитчикам, истребителям. Посадочная площадка казалась совсем маленькой, почти слилась с лесом. Костры ушли куда-то вглубь и были похожи теперь на тоненькие красные язычки,

— Площадки должно хватить, — не отрывая взгляд от костров, как бы сам себе сказал Павел.

Но может случиться, что незнакомые с авиацией партизаны плохо ее выровняли. Малейшая впадина, пень, камень, — и самолет мгновенно перевернется, похоронит всех летчиков. Хорошо, что нет ветра! Не снесет, не ударит об лес. Но раздумывать некогда.

— Садимся!

Только на короткий миг осветив поле огнями фар, Павел запомнил обстановку и уже дальше садился вслепую.

Он посадил машину почти у самых костров, и так мягко, что даже члены экипажа не услышали первого толчка о землю.

Когда самолет остановился, его окружили тени; да, это были не люди, а тени, длинные, качающиеся, тонкие, темные тени. При свете костров эти оборванные, худые, с изможденными лицами люди были похожи на мертвецов. Вид обитателей Малой земли испугал Павла.

— Товарищи! Дорогие друзья! — сдерживая подступивший к горлу комок, закричал Павел. — Мы привезли вам все, что могли… Берите!

Темная волна теней плеснула к открытой кабине, но чей-то властный, спокойный голос остановил ее.

— Стой! К порядку!

Павел увидел, как, расталкивая партизан, к нему подходил их вожак. Он оказался высоким, сутуловатым, с короткой светлой бородкою. Лицо его, как и у остальных, было серым, суровым, с глубоко запавшими щеками, но взгляд сохранял спокойствие. Он молча подошел к Павлу, обнял его за шею и поцеловал в губы.

— Спасибо, орел! Будь я твоим командиром, я дал бы тебе самую высокую награду.

— Вы товарищ Корж? — растерянно спросил Павел.

— Я самый.

Сокол выскочил из кабины.

— О вас уже сложили легенды, товарищ Корж.

— Воюем, как можем…

На Малой земле экипаж Павла пробыл всего полчаса. Задерживаться было нельзя, рассвет мог застать в чужом небе —*риск неоправданный.

В самолет спешно грузили раненых.

— Сколько можете взять? — спросил Корж.

— Самое большое двадцать четыре. Размер площадки ограничен, взлетать тяжело.

— Жаль! Маловато…

Павел виновато пожал плечами.

— Понимаю. Но рисковать могу только собою, людьми — не имею права.

— Согласен. Что ж, и двадцать четыре спасенные жизни для нас много.

Павел стоял у двери и сам руководил погрузкой. Правильно распределить в самолете груз, значит, легче взлететь, легче вести машину.

— Двадцать третий! — всматриваясь в забинтованное от ног до самых глаз тело партизана, считал он людей и невольно подумал: «Где это его так?»

— Двадцать четвертый! Хватит.

Двадцать четвертой была девушка, маленькая, и легкая. Встретившись с глазами Павла, она улыбнулась ему открытой, какой-то волнующей улыбкой и не без кокетства проговорила:

— Какие вы хорошие… летчики.

А в дверь самолета, соскользнув с носилок, полз раненый. Что-то униженное было в его сухопарой, перевитой кровавыми бинтами фигуре, в просящих впалых глазах, в тонких грязных пальцах, судорожно цеплявшихся за ступеньки лестницы.

— Милок! Родненький! — просил измученный, слабый, дрожащий голос. — Дай жизнь! Пожалей!

По лицу Павла бежали и бежали слезы. Он не вытирал их, не прятал. Сердце — не ледяшка.

— Товарищ! Поймите, больше нельзя! Мы разобьемся, я не могу рисковать вашей жизнью!

Но раненый уже вполз в самолет, и вытолкнуть его не хватало мужества ни у Павла, ни у стоявшего рядом Сокола.

— Братки, прихватите еще двух!—решительно проговорил партизан с перевязанной головой. Он поддерживал своего товарища, тот стоял на забинтованных ногах. Оба тяжело опирались на сучковатые палки. За спинами партизан автоматы.,

— Не просил бы, — попытался улыбнуться партизан, — да нельзя нам долго в лесу вылеживаться. Охота быстрее подняться — гадов добить.

— Не взлететь, разобьемся, — несмело предупредил Сокол.

— Не верю! Такие-то хлопцы… Пошли, Синеглаз!

Сокол посторонился, пропуская в самолет раненых партизан, и, когда один из них качнулся, чуть не свалившись со стремянки, помог ему взобраться в кабину. Корж подоспел вовремя. Он подошел, когда на борту самолета уже был тридцать один раненый.

— Назад! — властно сказал он и мягко, но настойчиво отстранил людей от самолета.—Летчики подлетят завтра. Верно, товарищ… как тебя? Прости. В спешке и познакомиться не пришлось,

Павел растерянно улыбнулся.

— Чичков. Павел Чичков.

— Возьми от меня на память, Павел Чичков, — протянул Корж тяжелые золотые часы.

— Что вы?.. Не надо… — Отдернул руку Павел,

— Бери, не ворованные… Это мне мои же колхозники подарили… Бери. — Корж втолкнул часы в карман летчика.

— Теперь к делу: сколько надо людей снять?

Павел оглядел освещенную кабину, На миг встретился с чьим-то взглядом, сразу же скользнувшим в сторону. На носилках приподнялась девушка.

— Ладно уж, ссадите меня… Тут потяжелее есть, а меня Носориха и в лесу выходит. — Голос девушки казался решительным, но в глазах таилась та же горесть и боль, что и у других раненых.

— Снимать никого не надо, — распорядился Павел. — Народ-то у вас легковесный, я не учел, но носилки придется выбрасывать, они за двух человек тянут. Уж как-нибудь на полу… Потерпите.

Надрывно, с дребезгом гудели моторы на взлете. Казалось, вот-вот они оторвутся и машина рассыплется в воздухе — так дрожал самолет, Но у машины есть немалый запас мощности. Быть может, на этом запасе и взлетел на этот раз Павел. Попутный ветер помог быстрее доскочить до линии фронта. А дальше уже был свой дом — свое ласковое, тихое небо. Летчики включили огни, разговорились с повеселевшими ранеными.

— Далеко нас везете? — спросил бородатый с приплюснутым носом старик партизан.

— Снимем на пригорском аэродроме, — объяснил бортрадист, — а там через час и в Москве будете…

— В Москве! — приподнялся старик.—Ух ты, аж дух захватило! Неужто в Москве? Вот это награда!

Об экипаже Чичкова беспокоился весь полк. Павел понял это сразу, едва только приземлил машину,

Первые минуты было не до расспросов. Летчики превратились в санитаров, бережно выносили раненых, угощали их папиросами, шоколадом, галетами.

Накануне полета в глубокий тыл Соколу снова снилась Айна. Снился густой душистый луг за околицей Марьянино, в пояс пахучая свежая трава, желтые ромашки, беспокойные стайки чибисов. Чибисы вились над его головой, камешками падали вниз, взвивались ввысь, пролетали низко-низко, того и гляди, зацепят крылом. Обеспокоенные птицы жалобными криками наполняли тишину дня, что-то просили, на что-то жаловались, и не понять, о чем плакали, как грудные младенцы. «Глупые. У них, наверное, поблизости гнезда. Не просите, не плачьте, никто не тронет. Не до них…» Голова Айны лежит на его коленях, и глаза ее, чуть влажные, как всегда неразгаданные, смотрят в далекое небо.