Густые волнистые волосы девушки прикрывают нагую грудь, мягкие и нежные руки обвивают шею Сокола, губы что-то тихо шепчут, доверчиво тянутся к его лицу. Сокол порывисто привлекает к себе горячее тело девушки, стыдясь взглянуть в ее глаза, сбивчиво шепчет:

— Айна… Айна… Моя Айна…

Он уже ощущает лицом ее грудь, слышит, как звонко и часто колотится ее сердце.

Но вдруг где-то над головой громыхнул гром и все поплыло, поплыло, словно мираж…

Возле Сокола с красной повязкой на рукаве стоял дежурный по эскадрилье Рошат Майко и кричал в самое ухо:

— Витька, вставай! Пора на вылет!

Высокий лоб Сокола разрезала злая бороздка, беспокойные руки шарили под кроватью: не могли найти сапоги. «Дьявол их всех побери, — сердился он, — даже и во сне не дают с ней увидеться».

В столовой он отодвинул тарелку с борщом, не притронулся ни к маслу, ни к яйцам, выпил только полстакана компота. Молча зашел в кабину, разложил на столе карту, достал из планшета штурманскую линейку. Лететь далеко, под самый Берлин, в полете сотни опасностей. И странно — они не волновали Сокола.

Перед глазами не карта, а она — Айна. Он хотел сломить ее гордость, ждал, что напишет ему первая. Увы! Легче, оказывается, разбомбить десять аэродромов противника, чем сломить Айнину гордость. Он написал ей письмо после окончания училища. Написал много, взволнованно, но, как и тогда в Карелии, не отправил, разница лишь в том, что раньше письма к ней хранились в столе, теперь терлись в кармане. Он доставал их даже в полете, по нескольку раз перечитывал и все думал: «Прилечу и отправлю».

Свое решение выполнил только после первого боевого задания. Неделю, другую, третью надоедал почтальону Костеньке с одним и тем же вопросом: «Соколу есть?» и получал односложный ответ: «Пишут».

Мало ли нелепых случайностей в эти дни навсегда разорвали даже очень крепкие, сотканные годами связи.

Сокол вошел в пассажирскую кабину, сел на край откидной скамейки, посмотрел на пассажиров-десантников. Они в новеньких белых как снег полушубках, лохматых ушанках, на ногах высокие сапоги, перехваченные выше колен ремешками. К широким поясам пристегнуты пистолеты, ножи, за спинами автоматы. Все подогнано, привязано намертво: во время прыжка с парашютом не выпадет.

Почти у всех молодые круглые лица, крепкие плечи, веселые, озорные глаза. Среди разведчиков одна девушка, на спине у нее маленькая полевая рация, на поясе крохотный, как детский пугач, пистолетик. Лицо у девушки тоже круглое, нос вздернут, вместо бровей наведенные карандашом ниточки.

— Ребята, а где же гармошка, вы же плясать обещали? — задорно закричала она.

— Один момент, золотце! Будет исполнено!

В самолет зашел инструктор-парашютист. Он в шинели с голубыми, окантованными золотым галунком петлицами без знаков. В руках у него старенькая гармошка-трехрядка.

Разведчик с узкими, как щелки, глазами лихо присвистнул и застрочил ногами чечетку. Дробный стук каблуков, песни и смех изменили настроение Сокола, разгладили морщинку на его лбу.

«Смелый народ, — подумал Сокол, — будто в отпуск собрались, хотя бы слово о вражьей земле, об опасностях. Впрочем, нет, тот верзила у двери очень уж мрачный».

— Все в сборе? — спросил у инструктора Павел.

— Все, как штык…

Самолет оторвался от земли, веселая болтовня в пассажирской кабине сразу стихла. Разведчики помогли друг другу надеть парашюты, поплотнее уселись на лавки. Стали смотреть в окна. Ночь выдалась на редкость темная, мелкая изморозь мошкою билась в стекла.

За окнами из черных черная чернь. Напрасно разведчики всматриваются в нее, пытаются что-то увидеть…

— Линия фронта! — нарушил тишину голос инструктора.

Лица разведчиков плотней приросли к окнам, тревожные взгляды опустились вниз. Самолет набрал высоту. Павел с удовольствием забрался бы и выше, лететь через линию фронта было бы еще безопасней, но сделать этого он не может. Даже привычные к высотным полетам летчики почувствовали, что дышать тяжело — не хватало кислорода.

Внизу, влево и вправо, огненной рекой потекла линия фронта. Там гремели бои. Через ночную хмарь хорошо было видно, как с обоих берегов этой реки били орудия. Яркие вспышки то мелькали одиночками, то, словно включенные на секунду электрические фонари, загорались и гасли рядами.

— Зенитчики не проспали, бьют, — предупредил Сокол.

— Придется подняться повыше, — спокойно ответил Павел и потянул на себя штурвал.

Метров на двести ниже самолета вспыхнули огоньки, и на месте их остались шапки светлых клубящихся облачков. До слуха донеслись глухие хлопки взрывов,

— Стреляют с обеих сторон, и наши и ихние. Может, дадим ракету «я свой»? — спросил Сокол.

— Не к чему. От своих ушли, а фрицы лупят лишь бы себя успокоить, по звездам.

Едва огненная полоса фронта осталась позади, Павел повел самолет на снижение.

Сокол низко склонился к стеклу кабины, глаза его широко открыты, взгляд напряжен. Он видел блестящую жилку ручья, пятна перелеска, различал даже дорожку телеграфных столбов.

— На цель вышли точно. Пригласи-ка старшего, — обратился он к бортмеханику. Через полминуты инструктор стоял рядом со штурманом.

— Что-нибудь различаете? — спросил его Сокол.

— Убей — ничего не вижу.

— Ну как же, смотрите: правее речушка Риг, вон роща, за ней будет ферма…

— Да, да.

— Готовьте людей, заходим на цель.

Павел набрал высоту, развернул машину.

— Так, хорошо… Снижай обороты! Планируй!.. — командовал Сокол и нажал на кнопку сирены.

Дребезжащий пугающий звук ворвался в рокот моторов. Это сигнал: «Приготовиться!» Разведчики выстроились вдоль борта самолету, прижались один к другому. Впереди поставили девушку: «Дорогу, ребята, женщине! Золотце, покажи класс, на тебя вся Европа смотрит!»

Два коротких сигнала сирены. Подталкивая друг друга, парашютисты кинулись в черную пропасть.

Разведчики знают: чем кучнее прыгнут, тем ближе друг к другу окажутся на земле, тем быстрее найдут друг друга, а когда рядом товарищи, и на вражеской земле не так страшно. При каждом прыжке парашютистов облегченный самолет вздрагивал.

«Кажется, выпрыгнули», — решил Сокол.

На земле, где проходит фронт, ярко пылал лес, накаленные огнем, краснели облака дыма. Пожар бушевал безнаказанно, сыпал мириады крупных и мелких искр, кидал в небо черные головешки. Казалось, люди на земле вымерли, потому что даже вспышек орудий не было видно. Может, они отступили, испугавшись пожарища? Может, отдыхают после трудного боя? О нет…

Едва самолет поравнялся с линией фронта, как небо сразу же усеяли дымные шапки разрывов зенитных снарядов, под крылом брызнула трасса пуль. Наклонившись к компасу, Сокол едва успевал отмечать показания прибора. Неожиданно карандаш выскользнул из его рук, Сокол вскрикнул. Ему показалось, кто-то с силой ударил железным прутом по ноге.

— Витя, ты что? — обернулся Павлик.

— Кажется, ранили, — медленно опускаясь на пол, скорее простонал, чем проговорил Сокол.

— Механик, радист, живо!

Еще две-три секунды предельного напряжения нервов, и все вокруг стихло, укрылось во мраке ночи,

Павлик с механиком сняли с Виктора унт, забинтовали простреленную ниже колена ногу. Бинт, как опущенная в чернильницу промокательная бумага, быстро впитывал кровь,

— Холодно, ребята, знобит, — очнулся Сокол.

— Надо его в багажник. Семен, постели куртки, быстрее, — приказал Павел. Летчики сняли с себя меховые куртки, укутали Сокола.

— Ничего, хорошо.

— Командир хочет тебя ссадить на ближайшем аэродроме, боится, как бы чего не случилось с ногой.

— Не надо. Я дотерплю до базы.

Глухо гудели моторы, машину плавно качало, лежать было хорошо, приятно, как в гамаке. Нога немела, будто наливаясь свинцом, тяжелела, шевельнуть ею не хватало силы, привстать, прощупать руками — тоже. Голова у Сокола кружилась, началась тошнота. «Странно…» Слабело тело, слабело дыхание, кажется, переставало биться сердце.