Горячей щекой он прижался к прохладной глади стекла и с жадностью смотрел, как за окном нескончаемыми серебристыми нитями бежали провода да уходили вдаль забросанные первым талым снегом поля. В них узнавалось что-то близкое, с детства любимое. На небе низко висели косматые сизые облака, за окном проплывали картины глубокой осени.

Поезд пошел быстрее, остановки стали реже, короче. По названиям станций Сокол определил знакомые места, Черноземье. Чем дальше уезжал он от фронта, тем больше и больше охватывало его волнение. Теперь он безошибочно знал, в каком направлении шел санитарный поезд. Он шел мимо маленькой, дорогой сердцу станции Марьянино.

Не может быть, чтобы поезд прошел мимо нее и не остановился! Конечно, будь у него здоровые ноги, он выпрыгнул бы на ходу. Сейчас он калека. Он потому и не стал писать Айне, что боялся сознаться в постигшей его беде. Как она, красивейшая из красивых девушек мира, отнеслась бы к калеке?

Там, в боевых полетах на фронте, в минуты тяжелой опасности он всегда вспоминал свою Айну. Всякий раз, когда чувствовал рядом дыхание смерти, он жалел об одном: «Теперь бы взглянуть ей в глаза, только взглянуть, а там будь что будет…»

Чем жарче разгоралось пожарище войны, тем дальше и дальше уходили надежды на встречу. Пламя пожирало все, что вставало на его пути. Черный ветер гнал огонь все дальше и дальше в глубь родной страны, горячие языки его лизали вчерашний след отступающих. Ужасаясь в душе, Виктор сознавал, что фронт подходит к заветным местам, где прошла его юность.

Может, Айна давно уже уехала из Марьянино, испугавшись близости фронта? А может, и напротив, бросила свою специальность, почти бесполезную в эти дни, ушла навстречу грозе? Может! Впрочем, конечно, возможно и то, что она полюбила другого и, подчиняясь чужой воле, уехала из села. Может…

Мелькнул семафор, поезд сбавил скорость и, прокатив по стрелкам, лениво остановился. Сокол вышел из вагона. Синяя пилотка, мягкий меховой жилет, одетый поверх поношенной мятой гимнастерки, и голубые петлицы выдавали в нем летчика. Тяжело опираясь на костыли, он с неловкой поспешностью пошел по перрону. На здоровой ноге его надет армейский сапог, другая, словно солдатской обмоткой, обвита бинтами. Сокол аккуратно нес свою простреленную ногу, но это не спасало от боли: при каждом шаге темные дуги бровей его вздрагивали.

Перрон маленькой станции почти пуст. На его потемневшем от сырости деревянном настиле стояли только два человека: дежурный в фуражке с красным верхом, заботливо махавший флажком машинисту, и старичок в закопченном паровозной гарью куценьком полушубке. Сокол подошел к старичку.

— Папаша, скажи, далеко ли до центра Марьянино?

— До центра? — старик покосился на забинтованную ногу летчика и выплюнул замусленный окурок. — Как тебе сказать-то, милок. С версту, пожалуй, а может, и более. Кто ж его мерил? Не мерил, не приходилось.

Сокол беспокойно взглянул на зеленый ряд вагонов санитарного поезда, потом на водокачку, за которой виднелось село.

— Папаша, уважь, помоги, — заискивающе попросил он. — Всю жизнь благодарить тебя буду, дойди до Марьянино, позови мне…

Старик не дослушал Сокола, вдруг подскочил на месте и пустился бежать по перрону.

— Мать честная! — закричал он. — Загутарился я с тобой, чуть поезд не прозевал.

Сокол видел, как он подбежал к санитарному эшелону, проворно нырнул под вагон. Постукивая колесами, за зеленым рядом санитарных вагонов поплыли красные товарные. В промежутке между ними мелькнул взбирающийся на кондукторскую площадку старичок. Сокол тяжело вздохнул, проводил товарный состав грустным разочарованным взглядом и, неумело выбрасывая вперед костыли, побрел к заборчику небольшого пристанционного сквера. Дойдя до него, он устало облокотился и достал портсигар. Сокол думал, что никто не видел его, никто не слышал его разговора! Но он ошибался. С самого прибытия поезда шесть любопытных глаз наблюдали за ним — первым раненым, сошедшим с подножки вагона. Любопытные глаза принадлежали трем юным девушкам. Они смело подошли к Соколу, и маленькая, с лицом, усеянным темными веснушками, бойко спросила:

— Вам нужно в Марьянино?

Печальное лицо Сокола вдруг оживилось, мелкие морщинки у глаз задрожали в просительной улыбке. Он заговорил быстро, словно боясь, что его перебьют и не дадут высказать наболевшие мысли:

— Девушки, невесту не видел. Три года прошло. В Марьянино она, агроном. Айна — черненькая такая, с ямочкой на щеке. Косы у нее длинные-длинные. — Он нагнулся, стараясь показать, как длинны ее косы, но сморщился от боли и опять выпрямился.

Бойкая маленькая девушка, улыбаясь, взглянула в взволнованные глаза летчика.

— Айна Черная?

— Да, да! Вы ее знаете?

— Как же, знаем, почти что соседи. Раз уж такое случилось, мы сбегаем. А ну, девочки! Понеслись, пока паровоз отцепили.

И, оглашая тишину станции звонким смехом, они пустились бежать по перрону. Гремя костылями, Сокол поплелся за ними. На краю перрона он снова остановился и, облокотившись на решетку пристанционного скверика, спрятал костыли за спину. Непослушную, налитую тяжелой болью ногу заложил за сапог здоровой ноги, волнуясь, вынул портсигар. Тонкие дрожащие пальцы не слушались, долго не могли ухватить папироску. Папиросы выскальзывали, падали в грязь, но Сокол не видел их, он с жадным вниманием тревожно смотрел то на перрон, то на поезд, то на водокачку, за которой скрылись быстроногие девушки.

Успеют ли? Вот подойдет паровоз, лязгнет железо буферов, пронзительно засвистит свисток кондуктора, и сестры наверняка уведут его снова в вагон. Прощай, Марьянино, прощай, Айна, опять разлука на долгие годы.

Но стоянка, видимо, предполагалась далеко не короткая. Раненые густо усеяли перрон. Они бродили, растаптывая мокрый снежок сапогами, ботинками, тапочками. Перрон белел больше от повязок, чем от снега. В темно-зеленых больничных халатах, с забинтованными головами, руками, плечом, грудью, кто с костылями, кто с палочками, кто опираясь на плечо товарища или сестры, — бродили раненые от вагона к вагону, шутили, смеялись, с удовольствием вдыхая свежий, не пропитанный медикаментами воздух. Сокол все чаще оправлял синенькую, выгоревшую от солнца пилотку, тяжело вздыхал и бросал в сторону села беспокойный, полный тоски ожидания взгляд. Никто не видел и не хотел его видеть, И только из-за полуоткрытой шторы одного из вагонов ловили каждое движение летчика два черных, затуманенных слезами глаза.

О них, этих черных калмыковатых глазах, Сокол теперь не помнил.

…Из-за угла водокачки бежала девушка. Лицо ее светилось счастьем, черные косы, словно живые, бились, о колени, пуховый платок упал на плечи. Она бежала быстро, легко, будто совсем не касаясь стройными сильными ногами скользкой грязной земли. Увидев, девушку. Сокол побледнел. Брови его дрогнули, поломались, глаза заблестели, серая глубина их отразила неудержимую радость.

Он молча протянул навстречу девушке руки.

Айна бросилась ему на шею. Раненая нога больно ударилась о забор. Сокол качнулся и, потеряв равновесие, неловко упал к ногам Айны. Дрогнула шторка вагона, кто-то пронзительно вскрикнул, кто-то громко непонимающе засмеялся.

— Витька, родной мой, ты ранен? — растерялась от неожиданности Айна. Сокол силился подняться, пачкал чистые бинты грязью перрона, до боли кусал губы. Айна помогла ему встать.

— Наконец-то тебя дождалась! Тебе больно?

Виктор слушал родной голос, мягко щурил глаза и смотрел, смотрел на свежее с так хорошо знакомой ему маленькой ямочкой на левой щеке лицо Айны.

— Как я истосковался, Айна. Просто не верится, что ты вот стоишь рядом.

Айна поцеловала худое небритое лицо Сокола. Она целовала его торопливо, словно боялась, что судьба-разлучница снова отнимет ее долгожданное счастье. Только иногда она откидывала голову и смотрела восхищенно на Сокола.

— Витька, какой ты стал большой да красивый… Постой, постой… Как же я сразу-то не заметила?.. Да ведь у тебя уже седина! Родной мой, вот ты и мужчина. А для меня все тот же мальчишка.