Они говорили торопливо, горячо, не обращая внимания на завистливые и любопытные взгляды и замечания раненых. Сейчас для Айны существовал лишь один человек — ее Сокол. Она просила его остаться в Марьянино, обещала поставить на ноги.

— Зачем, Айна? Я вернусь. Теперь, как никогда прежде, я верю в счастливую звездочку, в твою любовь. Она сбережет меня, сохранит.

Паровоз дал резкий протяжный гудок, Сокол и Айна, одновременно вздрогнув, взглянули на поезд. В вагоны, помогая друг другу, садились раненые.

— Айна, прошу тебя, уезжай поскорей из Марьянино! Кто знает… Ведь нам, наверное, придется еще отступить. Потом мы, конечно, вернемся. А пока уезжай, я буду спокойнее…

— Полно, Витя. Я на ногах… Обо мне беспокоиться нечего. Лишь бы ты был здоров и хотя бы время от времени напоминал о себе.

— Я напишу тебе, буду писать с дороги.

Уже на ходу Айна подсадила в вагон Сокола. Он стоял на ступеньке и махал ей рукой. А за его спиной, улыбаясь красивой девушке, дружно махали раненые.

Темная фигура Айны все уменьшалась и неожиданно для всех скрылась за водокачкой.

Войдя в вагон, Сокол швырнул костыли, сел на край койки и уронил голову на руки.

Все дальше и дальше на восток лежала его дорога. И во сне и наяву всплывали перед глазами кошмары боев и Айнины глаза — смеющиеся, милые. А за окном вагона гулял холодный осенний ветер, гнал темные, как дым, тяжелые тучи и пел в трубах заунывные грустные песни. Эх, летчик, летчик! Что ждет тебя впереди? Судьба твоя — что у травы перекати-поле. Катится легким клубком бездомная травка. А куда занесут ее беспокойные ветры? То ли на мягкую плодородную пашню, где она уронит свои семена и будет продолжать свою жизнь в потомках, то ли на полыхающую пожарищем степь, где она сгорит, не оставив следа?

Сокол давно уже не видел столько огней: город сиял ими, как ночное небо звездами. Огоньки мигали одиночками, выстраивались по ранжиру, висели гроздьями, прорезали темноту искрящимися полосами. После черных фронтовых ночей, затемненных поселков, сел и городов зрелище казалось совсем необычным, удивляло и радовало. В этот город не долетали фашистские самолеты, и жители его могли идти в кино, на каток, гулять по улицам — словом, ходить спокойно, не пугаясь завывания сирены, не боясь, что небо разразится смертоносным металлическим ливнем.

Но все-таки и сюда, в далекий от фронта город, донеслись отголоски войны. Перрон, будто военный привал, густо серел шинелями, щетинился стальными штыками, здание вокзала пестрело надписями: «Продовольственный пункт», «Зал для раненых», «Военным вне очереди». Свет от окна вагона выхватывал из темноты платформу с задранными к небу стволами зениток, открытые двери теплушек, за которыми мелькала то поварская белая шапочка, то застывшая с винтовкой фигура часового, то гривастые лошадиные головы, то меха трехрядки...

В вагон передвижного госпиталя зашла делегация — три девушки в новеньких ватниках, старичок в замасленном малахае, пожилая женщина с двумя девочками. Уже началась зима, но в руках гостей были букеты живых цветов. Делегаты поставили на столики сумки, набитые кульками с подарками. В каждом подарке были письма с одинаковым адресом: «Защитнику Родины». Худенькая с гладкими рыжеватыми, как и ее платок, волосами девушка подошла к стоящему у окна Соколу.

— Возьмите, пожалуйста, от наших паровозостроителей, — протянула она кулек, перевязанный красной ленточкой.

Сокол чуть-чуть улыбнулся.

— Спасибо.

Девушка положила кулечек на столик и поспешила к другому раненому.

Соколу стало не по себе. «Встречают нас чуть ли не с оркестром, как настоящих героев, защитников, а мы удираем…»

Не притронувшись к подарку, он допрыгал на одной ноге до своей койки и, повалившись на нее, закрыл подушкою голову.

«Везут, а куда везут — одному аллаху известно. Обидно уезжать от боевых товарищей, от родных мест, от Айны. Кто же, как не он, обязан сейчас драться с врагом, не пускать его на родную землю? Нога, черт бы ее подрал. Да и будет ли она еще та же, что прежде? Врачи говорят, разработается, а Сашенька сказала, что будет хромать… Кому из них верить? Хромой ли здоровый, а на фронт вернусь, — упрямо твердил Сокол. — Прятаться за чужими спинами могут сейчас лишь одни подлецы».

Сосед по койке долго не давал уснуть. Сокол знал, что у него раздроблена пятка, поцарапаны осколками спина и ноги.

В вагоне были раненые и потяжелее, но сосед почему-то считал, что самая серьезная рана у него и большей боли никто не чувствует. Он кричал на весь вагон исступленно, надрывно, и в голосе его звучала безнадежность обреченного.

— Ой, моченьки нет! Пожалейте меня, убейте, убейте!

«Детина, как конь, — досадовал Сокол, — а мужества меньше, чем у сопливой девчонки». Днем сосед больше спал, а когда просыпался, изводил нянек, сестер и врачей жалобами и капризами. Утром Сашенька принесла ему завтрак: тарелку лапши, ломоть хлеба с маслом и кофе. Сосед приподнялся, мрачно посмотрел на тарелку.

— Опять приперла бурду, — заорал он.

— Мясо будет в обед, — пояснила Сашенька.

— Что? — взревел раненый, и лицо его побагровело. — Сами небось жрете, чего хотите, а нам свои объедки приносите? Жри сама, тыловая паскуда! — и он швырнул тарелку в лицо Сашеньки.

Сашенька стояла жалкая, испуганная. На чистом халате ее висели сосульки вареной лапши, лицо в каплях супа.

Раненый не унимался:

— Я кровь проливал, а ты измываться? Накормлю сволочей, свинцом накормлю, дай только встать.

Не помня себя, Сокол вскочил с койки, прыгнул к соседу.

— Как ты смел? Как смел, говорю?

Широкое, упитанное лицо соседа судорожно задергалось, глаза налились кровью. Схватив костыль, он неожиданно для всех вскочил на обе ноги, расправил дюжие плечи.

— Прибью, сопля, не замай!

Сокол уже не отдавал себе отчета. Прилив бешеной ненависти помутил его сознание.

— Проси, прощения, гад!

— Потаскуху свою защищаешь, любовницу? — скривил губы сосед.

— А-а-а-а! —закричал Сокол и бросился на него.

Костыль шлепнул летчика по плечу. «Разве ж это удар? Укус комара. Вот получи!» — И Сокол, напрягая все тело, с размаха ударил обидчика головою в грудь. Тот упал на пол, Сокол, прыжком на него. Руки его, как цеп на току, молотили по толстому злому лицу противника.

Дюжие руки санитаров с трудом оторвали Сокола от врага. Верзила встал на колени, судорожно заикал. Глаз у него прикрылся раздутой щекой, из рассеченной губы к пухлому раздвоенному подбородку лениво струилась кровь. Санитары связали Сокола полотенцем. Он сказал:

— Заберите его… Убью!

— Молчите же! — болезненно морщась, кричал вбежавший в вагон начальник госпиталя. — Мы вас высадим на соседней же станции. Хулиганство. Разбой. Да, да, разбой, произвол, дикость!

Чей-то налитый гневом крик раздался сверху:

— Летчик не виновен, товарищ начальник!.. А того унесите. Не то темную с ним сыграем, под колеса швырнем!

— Правильно!—поддержали еще голоса.

— Штрафников, бандюг нам не надо!

— Измывается, погань, грозит. Убирайся, пока что живой!

Начальник госпиталя кивнул санитарам:

— Переведите в десятый, потом разберемся.

Навстречу поезду ползла ночь. За окном — сибирская вьюга.

Жесткий, колючий снег горстями зерен бил по стеклу. Несчастный тот, кто плутал сейчас во тьме за окном, один на один со злою спутницей — вьюгой. А в вагоне тепло, уютно, спокойно. Лежи на чистой мягкой постели, хочешь спи, хочешь думай, мечтай…

На станции Тайга Сашенька зашла в вагон, одетая по-походному: шинель, заплечный мешок, синяя со звездой беретка. Глаза чуть виноватые, заплаканные.

— Прощай, Витя. Ваш вагон идет в Абакан, а меня в Иркутск направляют. Возьми адрес… Может, напишешь…

Сокол торопливо вскочил, натянул сапог.

— Как же так получилось?.. Погоди, я провожу…

— Не надо. Не к чему все… Лежи, у тебя опять температура запрыгала.