— Проиграл в теннис, Фатун? — улыбнулся Сокол.

— Ты слышал, что он сказал? Слышал? — глотая окончания слов, сердито кричал танкист и тыкал пальцем в дверь кабинета врача. — Ему бы над ишаками командовать. Совести нет: придумал… Домой, говорит, собирайся, по чистой… У меня пять орденов, я командир танка, а он меня виноделом поставить решил. А партизаны на что? Там без комиссии примут. Мое слово — кинжал. Сказал — по рукоятку вогнал. Мой вернется в кишлак только с победой.

— Ничего, Фатун, езжай, отдохни, как советуют, а дальше время покажет.

— Ах, Витька, Витька… На тебя, как на брата, надеялся. А ,ты с тем командиром одну песню запел…

Через три дня госпиталь облетела весть: танкист Фатун убежал из палаты. Кто-то видел его на товарном поезде, который уходил на запад.

…Сотни солдатских сапог один в один отбивали тяжелый шаг. Жидкая кашица талого снега брызгала по сторонам, чвакала грязью. Полы новых шинелей колыхались серыми волнами, мешки за плечами равномерно вздрагивали. Не меньше чем рота бойцов — не безусых юнцов, а обстрелянных, опытных, — шагала на запад на пополнение.

Среди новых зеленых пилоток одиноким колокольчиком на лугу синела старая с голубой окантновкой выгоревшая под солнцем пилотка Сокола. Это, пожалуй, единственное его отличие от всех остальных, и то добытое ценою первой ссоры с сестрой-хозяйкой. В остальном Сокол, как и шагающие рядом товарищи, в серой с малиновыми петлицами шинели, в кирзовых с запасом на три номера сапогах, в байковых трехпалых перчатках.

После просторного, обвисшего на плечах халата приятно чувствовать на себе упругий. ремень, который придает всему телу твердость и даже как будто силу. Высокий рост вывел Сокола в ряд направляющих. Он, как и все остальные, сиял глазами, во весь голос подхватывал:

Простреленная нога затекала, мерзла, больно покалывало в суставе. Идущий сзади солдат наступил Соколу на пятку.

— Не с жинкой под руку, в строю, паря!

Сокол поморщился, выбросил ногу сильнее. Нет, она не идет, волочится, словно бревно. На тротуарах останавливались горожане, любовались слитным красивым строем, махали бойцам руками.

«Надо идти в замыкающие», — решил наконец Сокол и, выскочив из первого ряда, пристроился к заднему. Здесь только обрывок ряда — коротконогий сутулый боец. Он посмотрел снизу в, лицо Сокола, дернул порыжевшими от махорки усами.

— Что, летчик, с направляющих браканули? — и, не дождавшись ответа, добавил. — Это тебе не в аэроплане летать. В строю ходить сноровка нужна, практика, зевнешь — и без пятки останешься.

Да… — неопределенно протянул Сокол и, ухватившись за ногу, присел на корточки,

Командир колонны — девушка в косынке с красным крестом — подбежала к отставшему.

— Что, нога? Говорили вам, Сокол, рано выписываетесь, так нет же, «на фронт!». Идемте назад в госпиталь.

— Пощадите, сестрица… Я отдохну полминутки и догоню, У видите.

Легкое разочарование охватило Сокола, когда он возвратился в родную семью крылатых. Почти всё его однокашники по полетам, друзья и знакомые перебазировались куда-то «на точку», поближе к фронту, и в полку теперь преобладали молодые, только что начавшие нюхать порох летчики.

Правда, все они выказывали Соколу должное уважение: почтительно козыряли при встречах, уступали место в столовой и, даже равные по званию, называли только на «вы». Молодежь стеснялась в присутствии Виктора заводить громкие профессиональные споры, держалась в сторонке, своей компанией, с сочувствием поглядывала на все еще непослушную, пронизанную свинцом ногу «старого» штурмана.

Командир эскадрильи запретил Соколу ходить в строю, не назначал на дежурства.

— Набирайся силенок, лежи, отсыпайся, успеешь еще налетаться, — как равный равному говорил он Виктору.

Такая забота раздражала Виктора. За месяц он только дважды летал, и то, как сам выражался, в качестве барина. Работу штурмана выполнял быстрый, как волчок, молодой лейтенант, а Виктор только следил за ним, изредка поправлял и подсказывал. Да и сами полеты казались Соколу абсолютно бесцельными, не связанными с действиями боевого полка. Первый раз летали куда-то в Ижевск за запасными частями, второй — в Куйбышев за медикаментами. «Оттирают меня от настоящих полетов, списывают!» — злился Сокол и решил откровенно поговорить с Зыковым.

Сдерживая хромоту, он остановился у дверей кабинета полковника и вот-вот готовым сорваться на крик голосом раздраженно спросил:

— Разрешите?

Командир полка, окруженный группой летчиков, водил карандашом по карте, мял в пятерне рыжую бороду. Обернувшись к Соколу, он окинул его холодным, неприветливым взглядом.

— Не вовремя. Что хотели?

Сокол держал у козырька руку, громко дышал. Он хотел что-то сказать, открыл было рот, потом резко повернулся к двери.

— Стой, лейтенант, подожди! — властно крикнул Зыков и, шагнув к Виктору, подхватил под руку.

— А ведь я тебя сразу и не признал, старый вояка, — и, обратившись к толпившимся возле стола летчикам, радостно крикнул: — Вот мой спасательный круг, товарищи! И как вовремя вынырнул. Ну что, футболист? Нога поджила? Мяч-то пинаешь?

— Пробовал, товарищ полковник.

— Ну и как, получается?

— Два гола забил.

— Правильно. Такой курс и дальше держи. А ну, батенька мой, к столу, раскуси нам орешек один… Крепкий попался.

Зыков схватил карандаш и стал им быстро водить по карге.

— Здесь вот зенитная батарея, какой к черту — три. Три батареи. Тут истребители день и ночь патрулируют, дальше воздушное заграждение. А нам надо сюда, в этот лесок, разведчиков выбросить… Как думаешь: где проскочить безопаснее?

— Обойти надо. С тыла прорваться,

Зыков хлопнул по столу кулаком, гордо посмотрел на летчиков.

— А я что говорил! Что говорил, вас спрашиваю? — и, не дожидаясь ответа, положил ладонь на плечо Сокола. — Забирай, батенька, карту, ознакомься с заданием и быстро на боковую… Ночью летим, вместе летим. Надо дорожку проверить. Ясно?

— Спасибо, товарищ полковник.

Зыков выпятил полные губы, растерянно ухмыльнулся.

— Не понимаю. За что ж это, батенька?

— Хотел вам пожаловаться…

Зыков постучал трубкой о пепельницу.

— Нытья не люблю — нож острый…

— Да нет, товарищ полковник, теперь все в порядке. Жалоба отпадает…

— Правильно. Это в моем характере. Шагай.

Сокол круто повернулся на каблуках и, ступив на больную ногу, резко качнулся.

«Подвела, проклятущая!» — испуганно подумал он и обернулся. На счастье, полковник ничего не заметил.

«На первый раз повезло…» — поспешно закрывая дверь, улыбнулся Сокол.

…Снова однотонная звонкая песня моторов, дрожащий пол самолета и черная звездная ночь — дорога без конца и без края.

Снова зеленоватым светом поблескивают стрелки и цифры приборной доски, легкий запах бензина щекочет ноздри, а от напряженного взгляда слезятся глаза.

Примостившись на откидной скамейке между пилотами, Сокол всем телом подался вперед, словно приготовился прыгать с трамплина. В карту он почти не заглядывал. Местность, где пролетал самолет, была знакомой, знал ее не хуже, чем опытный лоцман форватер родной реки.

Как и большинство старых летчиков, в полете Зыков был молчалив, уткнув нос в бороду, он, казалось, заснул. Сокол как будто нечаянно задевал командира локтем, тогда Зыков недовольно бурчал:

— Тебе что, Сокол, иголку воткнули?

Пилот Алиев, отвернувшись к окну, фыркал. Сам опытный командир корабля, он был недоволен поступком полковника.

«Что за дурацкая прихоть? Зачем отказался от флагмана? Чем этот Сокол лучше?»