С клубом пара в дверь вошли двое, тоже в шинелях, мужчина и девушка.

— Годовникова! — крикнул мужчина. — Побыстрее на выход! Наш отправляется.

Сашенька оглянулась, сбросила беретку, поклонилась раненым.

— До свиданья, родненькие! Поскорей выздоравливайте! И, прижав. берет к глазам, убежала.

Когда Сокол вышел в тамбур, мимо уже плыли побеленные изморозью вагоны. Он смотрел в окна. Но за густой морозной сеткой ничего не. видно. «К лучшему — пусть уезжает…»

Абаканский военный госпиталь — самое большое здание в городе: сотни сестер, врачей, тысячи раненых.

Сокола поместили в маленькую палату, где, кроме него, лежал лишь один раненый, стрелок-радист Вадим Бальцер. Этот человек, с которым Виктору невольно пришлось коротать длинные дни вынужденного безделья, почему-то действовал на него угнетающе, вызывал постоянное раздражение. Раздражали не столько его лоснящиеся глянцем, тщательно выбритые толстые щеки и нагловатые, цвета мутной воды глаза, сколько назойливые циничные рассказы о женщинах, которых, по выражению Бальцера, у него было так много, что, досчитав до ста, дальше он сбился со счета.

Виктор обрадовался, когда его перевели в палату к трем пехотинцам. Люди оказались здесь простые, по-мужицки хозяйственные. Остался от обеда кусок — давай сюда! Не пропадет, высушим, сухари еще в походе сгодятся, воевать-то придется не день и не месяц.

Разложив перед собой карту, Сокол отмечал линию фронта. Заштрихованная карандашом часть карты — территория немцев. Черное пятно расползалось все шире, дальше к востоку. Чума!

Дрогнувшей рукой зачертил Сокол Реченек — город, где он родился. Проклятие! Зачертить Марьянино — нет сил. Карандаш покатился по полу, тонкие руки скомкали карту. «Айна, Айна! Где ты теперь? Неужели не избежала чумы, осталась в Марьянино?»

Сознание своего бессилия подкатывало к горлу комком, не давало свободно дышать.

— Кушай, Петрович, обед-то простыл…

— Не хочу. Не могу.

— Возьми карамельку, старуха прислала, тебе подберег.

— Убегу я, ребята. Или повешусь. Тоска…

— Яблочки, Витя. Ну брось, в самом деле… Али я для себя у дружка их выпрашивал.

— Горюнится парень. Не троньте. Отхлынет от сердца, в себя войдет.

— Чего о петле заговаривать? У меня вон жена, дети у немцев остались. А он о невесте. Да стоит ли?.. С его-то башкой, с рылом таким любую красотку засватать можно. Не веришь, Петрович? А хочешь, одночас зашумлю в форточку. Очередь набежит… Знай выбирай, глазами не хлопай.

На вечернем обходе врач внимательно осмотрел рану Сокола. Морщась от боли, Виктор то выпрямлял, то сгибал ногу, вытягивал ее, приседал.

— Не нравится мне ваша нога, сантиметров на десять на сгибе не добирает. Давайте-ка попробуем заняться лечебной гимнастикой.

Врач прописал Соколу ежедневно не менее часа играть в теннис.

— Хоть с костылем, а все же пытайтесь, — напутствовал он.

Постоянным партнером в этой игре был старый знакомый по госпитальной жизни Фатун. Стройный, со смуглым открытым лицом, с необыкновенно подвижными темными большими глазами танкист, удивлял Виктора своей горячностью. Крупно прихрамывая, он барсом бросался на мяч, падал, до крови разбивал колени и локти и однажды, в пылу азарта, запустил в Сокола своей ракеткой. Сокол поймал ее на лету и тут же швырнул владельцу.

— Поосторожней, Фатун, я же тебе не фриц.

Виктор заметил на глазах партнера слезу. Стало жаль его. Он несколько раз умышленно промахнулся и впервые за все эти дни проиграл партию. Танкиста словно подменили. Вместо прежней свирепости улыбка так и сияла на его белозубом лице, здоровая нога отстукивала плясовую, а беспокойные руки ни на секунду не находили покоя.

— Витька слабак, Витька слабак! — кувыркаясь вокруг Сокола через голову, захлебывался он словами.

Фатун стал закадычным приятелем Сокола. Он целыми днями торчал в его палате, готов был отколотить каждого, кто пользовался симпатией Виктора, ревновал его даже к врачам и сестрам. По виду татарин был крепким и смелым мужчиной, а в душе наивным, доверчивым мальчиком. В свои двадцать лет он уже прошел большую фронтовую школу. Фатун дважды выходил из окружения немцев, таранил вражеский танк, участвовал в рукопашной схватке. В последнем бою крупный снаряд ударил в башенку танка и машина сразу же вспыхнула, как стог сена. Стрелок и механик погибли, у Фатуна осколком раздробило пятку. Он выскочил из машины и, не чувствуя боли, под обстрелом врага бежал около пяти километров. Он бежал с легкостью бегуна-спортсмена и ни один видевший его в этот момент человек никогда бы не подумал, что он серьезно ранен. В высокой, почти в человеческий рост, ржи, танкист споткнулся и рухнул на землю. После этого он уже не мог не только бежать, но даже и ползти.

Деревенские ребятишки, случайно натолкнувшись на раненого, на самодельных носилках ночью перенесли его через болото к своим. Фатун надеялся еще вернуться в полк, хотя для каждого, начиная от главного врача и кончая гуховатым сторожем дядей Степаном, было понятно, что парню теперь никогда не стоять в строю.

— Мой приедет в кишлак Бухачи только с победой, — убежденно говорил Фатун, и Сокол всегда поддерживал в нем эту уверенность.

Поблескивая на солнце, за окнами сыпались с крыши весенние капли. С каждым днем все крупнее, все гуще. Снег на площади стал похож на грязную губку: ноздреватый, с крапинками угля и сажи. Черные воробьи-трубочисты нахохлились на карнизе. Разомлев от тепла, они лениво чистили клювами перышки, вытягивали лапки, крылышки. Вот один слетел на тротуар, прыгнул к мутному ручейку.

Весна! С каким бы удовольствием прогулялся теперь Сокол по улице или хотя бы посидел у раскрытого настежь окошка,

— Петрович, пляши! — остановившись в двери, скомандовал Тихон. — Костыли в отставку! Крой, как аист, на одной лапе.

—В честь чего это?

— Спляшешь, значит, в письме веселое, — замахал он синим конвертом, — давай! Ай-ляй-ля-ляй!

Сокол швырнул на кровать костыли, неумело, сбиваясь с такта, затоптался, прихрамывая.

— Точь-в-точь как слон в цирке. Веселее! Ай-ля-ля-ля-ляй!

Письмо было от Павла.

«Здравствуй, дорогой друг!

Витя, ты же знаешь, мне письмо написать — легче пять боевых сделать. Но сегодня строгий приказ Дымова: «Не напишешь, Чичков, сам напишу — выговор в личное дело».

Напугал, понимаешь. Рад поздравить: тебя приняли в партию. Впрочем, не только тебя: весь экипаж. Хватит тебе бока пролеживать, приезжай поскорей, соскучились.

Спрашиваешь о новостях? Во-первых, как тебе, конечно, известно, немцам дали прикурить под Москвой, поэтому живем мы на старом месте. Наташа уже работает, а Рошат по-прежнему со мной ни гу-гу. Дуется. Заважничал — два боевых, звездочка. Везет ему удивительно. Два раза сшибали, приходил как ни в чем не бывало: бабкин заговор действует.

Из наших не вернулся с задания только Валька Капрал, остальные освоились, в тылу — как дома…Привет от Дымова, Сеньки, Беркута. Тороплюсь к вылету. Побыстрей выздоравливай!

Жму руку. П. Чучков».

Сокол связал костыли старым бинтом и отнес сестре-хозяйке.

— Больше рука моя к ним не притронется…Надоели хуже термометра… 

Долго уговаривал врача назначить его на комиссию.

— Бесполезно, Сокол, время только у нас отнимешь.

— Доктор, первая и последняя просьба, уважьте!

— Что ж, фамилию записать мне не трудно. В пятницу ровно в одиннадцать.

— Есть ровно в одиннадцать! — не совсем четко повернулся Сокол.

Как ни храбрился, на комиссии показал себя далеко не героем.

— Пройдитесь! — приказал главный врач.

Изо всей силы вытягивая левую ногу, но все же прихрамывая, Сокол прошел до двери.

— Неважно. Подойдите сюда. Закройте глаза, вытяните руки. О! Цыплят воровали? Руки еще хуже ноги — пляшут.

— Пустяки, доктор. Они у меня с детства такие. Летал ведь не хуже других.

В коридоре Сокол встретил танкиста. Большие глаза Фатуна были гневны, яркие губы вздрагивали, как у плачущей девушки.