Если у вас по случайности есть лишняя фотокарточка Виктора, очень прошу прислать.

Павел Чичков»

Рано утром жителей Марьянино разбудил неистовый грохот. Казалось, в тихое село неожиданно ворвался небывалый шальной ураган. Вздрагивая, как от землетрясения, стонала земля, звенели и сыпались из окон стекла, срывались с крючков и бились о стены домов ставни.

В перерывах между оглушительными ударами слышался испуганный рев еще не выгнанных на пастбище коров, визг и вой собак, плач людей.

Набросив платье, Айна выскочила из дома. По улице сизым туманом стлался дым, прорываясь сквозь него, плясали языки племени. Где-то совсем близко, потрясая землю, грянул взрыв, за ним еще и еще… Почти к самым ногам девушки упал тяжелый осколок дерева…

Земля, гудела, комьями взлетала в воздух.

Некоторое время Айна стояла, как в столбняке, беспомощно опустив руки. Потом сквозь грязно-синие космы гари она увидела мчавшийся по улице танк, на бронированной башне стального гиганта мелькнула свастика. Нервный озноб передернул плечи девушки, она закричала:

— Чужие! Враги!

Зачем она не послушалась Сокола, почему не уехала из Марьянино? Что заставило ее остаться в окружении врагов? Она верила в силу своих, русских. Каждый день, слушая сводку об оставленных городах, она думала: «Это последний. Еще день-два, и наши пойдут в наступление. Она наблюдала мужественные лица уходящих на фронт бойцов, и все они казались ей такими же волевыми, сильными, как ее Сокол. «Они не могут быть побежденными, они победят», — упрямо твердила девушка. И все же, когда грохотавший орудиями фронт подкатился к Реченску, ближайшему к Марьянино городу, она поняла, что надо уходить.

— Собирайся, мама, — подавленно говорила она матери, — не то будет поздно.

— Я никуда не поеду, — с фанатическим упорством твердила Софья Михайловна. — Кому мы нужны, дочка? Мы же с тобой ни с кем не воюем?

Айна не могла бросить больную мать и шестнадцатилетнюю сестренку Галочку — из-за них она и осталась в Марьянино.

«Фашисты скоро уйдут, долго они не продержатся», — утешала себя надеждой Айна.

Работу пришлось оставить. «Не надолго, — решила она, — уйду вроде как в отпуск, ведь я уже второй год без отпуска».

Однако новые хозяева сразу показали, что пришли они не временно, а надолго, навсегда. Старшие офицеры заняли лучшие дома, привезли из Германии жен. В селе появились предприимчивые люди: одни занялись строительством канатных мастерских, другие открыли трактиры, третьи хлопотали об организации пивного завода. По улицам важно расхаживали напомаженные, с куцыми подкрашенными усиками фашистские офицеры, фрау в пышных одеждах и шляпах, юркие, похожие на крыс, обнюхивающие каждый угол дельцы в котелках. При встрече с русскими они высокомерно задирали головы, брезгливо кривили губы.

На заборах, калитках, на воротах домов появились приказы коменданта и различные воззвания. Пышные фразы призывали молодежь ехать в Германию на заводы, где им обещали за труд марки, бесплатный стол и жилье.

Наступила осень. Падал с деревьев дождь листьев, мела золотая поземка. Айна стояла около комода и смотрелась в зеркальце. В уголках возле глаз чуть заметной паутинкой выделялись морщинки. «Старею», — с грустью отмечала она.

Где-то теперь ее Витька? Его не скоро сокрушат годы. Пройдет еще год, второй, третий, а он останется прежнем. Даже когда станет зрелым мужчиной, он будет хорош собой, его чистое смуглое лицо не скоро изрежут морщинки, белые зубы будут блестеть до старости, а тонкая фигура спортсмена на десятки лет сохранит подвижность и легкость.

Зачем теперь ему Айна? У него на пути встретятся сотни девушек, молоденьких и нежных, мечтательных, как и он, ее Витька.

А она все надеется, ждет; ждет и стареет, не зная о том, как долго протянется еще их разлука, ждет, отрезанная от дорогого человека непроходимой полосой кровавого фронта. Она будет ждать его еще год и другой, будет считать уходящие дни, с грустью рассматривая свое лицо. Не лучше ли не мучить себя, завязать глаза и — в реку…

«Ой, ой, какие глупые мысли лезут в голову! Это от духоты, надо пройтись по воздуху».

Чтобы не привлекать взглядов немецких донжуанов, Айна надела старенькое мамино пальто, набросила потертый платок. Она давно уже не показывалась на улицах, а все-таки ей очень хотелось увидеть хотя бы одно из знакомых и близких лиц.

Площадь. Когда-то у той вон оградки, где стоял обелиск героям гражданской войны, а теперь лишь груда битого кирпича, Айна любила сидеть, думать о своем Витьке. С трепетом в сердце наблюдала она, как, поблескивая на солнце серебром, гордо и вольно летели вдаль самолеты. Кто знает, может, один из них вел Сокол.

Вокруг разбитого памятника, ползая на коленях, что-то делали грязные, в изорванных серых шинелях люди, а возле них ходил автоматчик с тонкими, как у журавля, ногами. «Да это же наши пленные бойцы», — узнала своих девушка. По приказу нового коменданта они поправляли исковерканную бомбами площадь.

Айна подошла ближе и посмотрела на своих соотечественников. На грязных, худых и небритых лицах светились живые глаза. Они с любопытством смотрели на бедно одетую девушку, заглядывали в полузакрытое платком лицо.

Внимательнее других наблюдал за девушкой плотный, с открытой лысой головой мужчина. Он бессознательно бил молотком о булыжник и все смотрел и смотрел на Айну, смотрел так, как смотрит на волю выпущенный из темницы узник.

Во взгляде русского пленного не голое любопытство, не поиски сочувствия к его несчастной судьбе, не призыв к любви, не злость и не ненависть. В нем скорее скрытое волнение.

— Айна! — хриплым голосом вымолвил пленный.

Девушка с ужасом откачнулась. «Кто этот человек? Откуда он знает ее имя? Почему на его рваной шинели голубые петлицы?

— Не пугайтесь, Айна я знаю вас, — подползая к девушке, зашептал пленный. — Смотрите туда, где стоит немец. Делайте вид, будто не слушаете меня. ,

Глаза Айны застыли в испуге. Ей хотелось рвануться прочь и поскорее убежать от этого грязного, пугающего ее человека.

— Что вам нужно? Откуда известно вам мое имя?

— Я — Грабовский, товарищ Сокола.

— Сокола!? — вскрикнула Айна.

— Да, я узнал вас по фотографии, по портрету. Простите, такие глаза… Я не верил, что они могут быть в жизни…

— Где Сокол? Где вы видели его в последний раз?

Грабовский прикрыл глаза, шумно вздохнул.

— Сокол... Сокол погиб.

— Опомнитесь!.. Вы… — гневно вскрикнула Айна.

— Погиб, — упавшим голосом повторил пленный, — я видел сам. Его самолет падал, как комета, — сплошное пламя. Немцы говорят, что на месте взрыва нашли только пряжку…

Айна не перебивала его, не кричала, не плакала. Она выслушала торопливый рассказ о гибели своего любимого, о том, каким ярким костром горел его самолет, как неподалеку от него приземлился с парашютом Грабовский, как очутился здесь, в Марьянино.

— Может, Виктор остался жив? Бывает же так… Правда?

Высокий худощавый пленный оборвал разговор:

— Немец идет сюда. Уходите скорее.

— Ну скажите, Грабовский, бывает ведь, что и на сбитом самолете остаются живые?

— Слепая удача, Айна. Из тысяч один случай.

— Уходите скорее! — настойчиво повторил человек, прикрывая девушку.

Совсем рядом Айна услышала стук подбитых подковками каблуков. Она испуганно отскочила от пленных и быстро побежала по улице. Немец что-то закричал ей вслед, свистнул, клацнул затвором. Айна втянула голову в плечи и свернула в первую попавшуюся на пути калитку.

Потом ей стало стыдно. Чего же бояться? Почему не выстрелил в нее немец? Как хорошо было бы.

Боже мой! Как бесприютно стало вокруг, как пусто и неласково небо, как ненавидит она его теперь. Оно отняло у нее все: надежды, волю, веру. Отняло самое дорогое, чем жила она все эти годы. Другие могут плакать, но она не может. Вся боль остается в сердце и потому мучит все больше и больше.