Злая судьба! Чем ответить тебе на несправедливость, как отомстить? Увы, Айна бессильна. Она не способна на месть, на борьбу и даже на самоубийство. Она может лишь коротать жизнь, пустую и бесцветную, бесполезную, как прошедшие сны.

Несколько дней после известия о смерти Сокола Айна молча лежала в постели, зарывшись лицом в подушку. Тяжелые черные косы расползлись по постели, дрожали, падая, бились о пол. Обессиленные руки то впивались в подушку, то часами лежали неподвижными плетями.

Вскоре семью Черных постигло новое горе. Шестнадцатилетнюю Галочку увезли в Германию. Новое несчастье не сломило подрубленную волю Айны, на удивление матери, она поднялась с постели и стала утешать старушку.

— Не плачь мама, слезы теперь бесполезны… Крепись…

— Хозяева дома? — послышался женский голос за дверью.

Айна встала и распахнула дверь.

Соседка Черных Елизавета Ивановна Бойкович, невысокая, худенькая, с юркими темными глазами, прошла в комнату и, тяжело вздохнув, опустилась на стул.

— Слышали, что еще наши владыки надумали?

— Что? — с тревогой спросила Айна.

— В Германию всю молодежь увозят. Не трогают только семейных.

Софья Михайловна заплакала:

— Горе-то какое опять надвигается. Айна, доченька моя, неужели и тебя увезут? Мало им одной Галочки?

Айна печально опустила голову. В сотый раз она проклинала себя за то, что послушалась мать, не уехала. Только воспитанное с детства уважение к старшим удержало от упрека. В сущности, для нее теперь все равно, где ни жить, что ни делать. Нет ее Витьки, значит, нет для нее и жизни.

— Не плачь, мама, — мягко положила она руку на голову матери, — все это надо было предвидеть…

— Вы простите меня, грешницу, — потупившись, начала соседка, — но у меня к вам очень щекотливый, я бы сказала даже неприличный по нынешним временам, разговор.

Елизавета Ивановна поджала тонкие с хитрецой губки и потупилась.

— Я, право, боюсь даже начать. С таким разговором как бы ты меня, Айна, за двери не выставила.

Елизавета Ивановна мелко просеменила к порогу и, плотно закрыв дверь, прошептала:

— Ты, Михайловна, послушай внимательно. Сына у меня знаешь, Петьку?

— Как же не знать, знаю, туфли мне починял, мастер хороший.

— Золотые руки у парня, — заулыбалась Бойкович, — что починить, что модельные сделать. На днях, скажу тебе по секрету, от самого коменданта заказ ему принесли.

— И сделал? — сдвинула брови Айна.

— Как же не сделаешь, милая. Такие лаковые сапожки ему отгрохал — сказка. Посыльный расхваливал. Сказывает, комендант очень доволен остался, дюжину пачек сигарет от себя прислал — за хорошие руки, говорит.

— Петька ваш в холуи немецкие лезет.

— Что ты, девочка моя, что ты? Да нешто можно такие речи произносить — всплеснула руками Бойкович. — Попробуй-ка откажись, не сделай. Или ты коменданта не знаешь? Загонит в тартарары, куда сам дьявол показаться боится.

— Петьке вашему к своим пробиваться надо, нечего слюни здесь распускать. Двадцать лет парню. Такие, как он, давно к партизанам подались, а он, смотри-ка, у немцев выслуживается.

— Побойся бога, девочка моя. Куда ноне подашься? Сунься-ка себе на погибель. Нет уж, надо смириться. Судьба.

Айна сердито забросила за спину косу.

— Так вот, милые мои, — пугливо косясь на Айну, продолжала осторожно соседка, — Петеньку так же, как и тебя, девочка, могут не сегодня-завтра угнать на фашистскую каторгу. Страх-то какой! В неметчину! Нешто нам, матерям, пережить такое? А выход есть, скажу я вам, очень даже разумный выход. Можно, Михайловна, такое дело сварганить, что и дочка при тебе останется и сын мой никуда не уедет.

— Да что ты, как? — заметно повеселела Софья Михайловна.

— Свадебку сыграть. Поженить наших деточек.

— Ой! — схватилась за грудь Софья Михайловна.

— Что с тобой, мама, что? — подскочила к матери Айна.

— Ничего, дочка, ничего. В сердце кольнуло. Все неврастения…

Айна с нескрываемой брезгливостью взглянула на соседку и резко произнесла:

— Вы это сами надумали или сын ваш?

— А как же, с сынком я советовалась, без совета такие дела не состряпаешь. Согласен он, девочка моя, согласен. Да кто же от такой кралечки отказаться посмеет? Можно сказать, ты, Айна, не загородиться бы тебе, первая на селе красавица. Правду скрывать грешно, Петька, он хоть и мастер отменный и головою не глуп, рядом с тобою тускнеет. Так, а что она, красота, девонька моя? Ну процветешь еще год-другой, полюбуешься на себя, а потом и завянешь. У каждого цветочка свой век, милая.

— За сына вашего я не пойду, так ему и скажите.

— Гордыня ты, кралечка моя. Бес в тебе горделивый сидит. А подумай, умом пораскинь, что же, с немцем в одну постель ляжешь?

— Стыдитесь, вы…

— А чего стыдиться-то, милая? Неужто, думаешь, ихние-то кобели такую красотку пропустят? Петенька-то беречь тебя будет, как на икону молиться.

— Довольно. Слушать вас не хочу.

— Ой, напрасно, девонька, ой, напрасно! Угонят вот вас, как скот на убой, в неметчину, каяться будешь.

— Мама, — кивнула Айна матери, — проводи, пожалуйста, гостью.

— Гнать меня, милая, нечего — квочкой распушилась соседка, — и сама уйду, не трудись, не трудись, Михайловна. С твоим сердцем да с ногами больными в постельке лежать надобно. А тебе, гордыня превеликая, так скажу, — блеснула злыми глазами Бойкович, — выбей свою спесь, пока не поздно еще. Выбей, как пыль из перины вытряхиваешь. Лучше так будет, разумнее.

Софья Михайловна, боясь, чтобы дочь не наговорила дерзостей, кряхтя, направилась к двери. Бойкович встала за ней. У калитки женщины задержались.

— Не сердись, Елизавета Ивановна. Горе у нее, у доченьки… Был жених, товарищ по институту еще. Убили его на днях изверги. Вот она и мучается, места себе не находит. Отойдет через денек-другой, забудется, тогда и подошли Петра, может, и столкуются…

— Не поздно бы было, Михайловна.

Через день после посещения Бойкович в маленький дворик Черных зашел ее сын. Айна развешивала белье.

— Трудишься, Айна Васильевна, — стараясь казаться развязней, проговорил Петр.

— Приходится… Мама болеет.

А я к тебе по заданию домашнего командира явился.

Айна неторопливо развесила на веревке старую тюлевую штору и посмотрела на своего «жениха». Невысокий, щупленький, с густой копною рыжеватых волос, он был похож на начинающего пробовать голос петушка. Юркие, необыкновенно подвижные глаза парня неестественно блестели. Девушка догадалась: «Шнапсу хватил для храбрости».

— С гулянки шагаешь, что ли? — окинула она недобрым взглядом парня.

— Что ты? Росинки во рту не было.

— Трусоватый ты.

— Почему так думаешь?

— Потому что сознаться боишься.

— Да право же, Айна, ни грамма не пил. Хочешь дыхну! — вильнул глазами Бойкович.

— Еще чего не хватало. Холодно! — зябко повела плечами Айна. — Заходи в дом, а то ведь сейчас простудиться нетрудно. Правда, угощать тебя нечем: шнапс мы не пьем, чаю вот разве согреть…

— Спасибо, мне ничего не надо, — осмелел парень. Войдя в кухню, он покосился на дверь зала.

— Мать дома?

— Лежит она. Целый день температурит, мечется. Сульфидин надо.

— Чего же ты раньше мне не сказала? Завтра же принесу, достану. Я, Айна, чего хочешь у фрицев выманю. Жена за мной горюшка не увидит… Ты вот бракуешь меня, а напрасно. Ей-богу, напрасно. Я бы тебя всю жизнь на руках проносил.

Айна насмешливым взглядом окинула неказистую узкоплечую фигуру Бойковича,

— Грыжу бы нажил, Петя.

— Ты еще не знаешь меня, Айна, — опускаясь на табуретку, храбрился он. — По виду судить не надо, вид, он всегда обманчивый.. Я двухпудовку по двадцати раз выкидываю. Не веришь?

— Верю, — засмеялась Айна.

— Ты все смеешься, Айна, а жизнь-то к нам спиною поворачивается. Сеньку Летова вчера вместе со Стешей, сестренкой его, в неметчину увезли. Буря-то к нам подвигается… Убегать надо. А куда? Ну скажи мне, куда?