— На брудершафт, милая!

— Пейте один, со мной целоваться нельзя, чахотка, слышите, — растягивая слова, внушительно говорила девушка,— чахотка, тур-бер-ку-лез.

Комендант недоумевающе заморгал реденькими полупоседевшими ресницами, и пыл его моментально погас.

— Целуйте ее, господин комендант, — подбадривал толстяка щеголеватый с расчесанными на прямой ряд волосами молодой офицер. — Целуйте по-нашему, по-солдатски, так, чтобы у нее кровь из губ брызнула.

Комендант же, до смешного трясущийся за свое здоровье, уже боялся девушку. Он даже не взял из ее рук стакан, а пошел обратно в свое кресло, обескураженно бормоча:

— Что за причуды? Красотка редкой породы, а близко не подойди — отравишься. Русские — народ квелый, нация вымирающая.

После поражения самого коменданта никто из фашистских офицеров не посмел охотиться за невестой Петра. Каждый из них боялся навлечь -на себя гнев необузданного, зверски жестокого коменданта Марьянино.

От винного угара, от дыма сигарет, от несвязных разноголосых криков пьяных у Айны больно застучало в висках.

— Я уйду, мама,— наклонясь к матери, сказала она. — Мне плохо, я не выдержу.

— Иди, иди, моя ласточка, отговорюсь я, защищу тебя.

Хмурая осенняя ночь окутала село, задернула густою, как вакса, хмарью дома, улицу, оскудевшие в своем последнем наряде деревья. Пропитанный сыростью воздух, словно густой туман, не позволял вздохнуть полной грудью. Под ногами хлюпала грязь.

Айна шла, как слепая, выставив вперед руки, опасаясь натолкнуться на встречного, шла, не зная, куда и зачем, с непокрытой головой, в белом подвенечном платье. Она шла, усталая и разбитая, без мысли, без цели, шла, как привидение, в холодной осенней ночи. Длинное платье путалось в ногах, грязные брызги усыпали его. Что платье, когда такой же вот грязью забрызгали ее совесть!

Редкие холодные капли дождя застучали о тесовые крыши домов, забулькали в лужах.

Мокрая, ослабевшая, с невыносимой болью в висках, она вышла на окраину села и только здесь поняла, что очутилась около старого, уже потерявшего свою осеннюю прелесть парка.

Опять ярко-ярко всплыл в памяти Сокол: его серые мечтательные глаза, высокий, перерезанный морщинкой лоб, упрямые упругие губы, тонкий с чуть заметной горбинкою нос.

— Нет, нет, нет! Это невозможно. Ты жив, ты дышишь, думаешь, улыбаешься, ждешь.

Айна представила Сокола рядом с несуразным, рыхлым, как мешок трухи, комендантом, с его хвастливыми пьяницами офицерами и твердо произнесла:

— Разве такие могут победить моего Витьку? Никогда!

Ночная прогулка обошлась Айне дорого. Прибежавший наутро Петр нашел свою названую жену без сознания. От Айны веяло зноем, лоб ее усеяли крупные капли пота.

— Что случилось? Что с ней, Софья Михайловна? — Не на шутку встревожился парень.

— Надо врача, Петя! Она ничего не понимает! Скорее врача.

Врач признал воспаление легких. Два месяца Петр почти не отходил от ее постели. Он оказался, действительно, внимательным и чутким.

В бреду девушка иногда принимала его за Сокола. Злоба, обида и ревность душили тогда парня. Не стесняясь Софьи Михайловны, он плакал в эти минуты.

— Это же Петя, Айна, сосед наш Петя Бойкович, — пыталась вернуть сознание дочери Софья Михайловна.

И когда Айна приходила в себя, она холодно говорила!

— Жених!? Пусть он уйдет, я хочу быть одна, мама.

В земляной городок летчиков, расположенный на одной из посадочных площадок близ фронта, забежал облезлый куцехвостый щенок.

— Фу, какой красавец в гости пришел, — поглаживая присмиревшего щенка, заулыбался Рошат,

— Что ты руки мараешь, — возмутился бортмеханик Козлов, — коросту схватить хочешь?

— Я заговоренный, ко мне ни одна хвороба не липнет, — поднимая щенка на руки и прижимая его к груди, похвалился летчик. Он принес свою находку в столовую — длинную, покрытую дерном землянку.

— Машенька, будь добра, принеси-ка дружку моему обед повкуснее.

— Где это вы такую редкость нашли? — рассматривая щенка с несмышленой, забавной мордой, полюбопытствовала официантка.

— Доброволец прибыл, на пополнение…

— Как же его зовут?

— Дутик…

— Ну и имя придумали, тощий, как сушеная вобла, —и Дутик. Не подходит.

— Ничего, поправится, мы его на генеральский паек сейчас поставим.

— Да, покормить надо, голодный, по-видимому.

С тех пор Дутик остался в эскадрилье. Он бегал за строем на обед, на занятия, спал в землянке, около печки. Его считали воспитанником эскадрильи и называли гарнизонным саком (то есть лодырем). Но Дутик, очевидно, считал хозяином только одного Цыганка. От него он не отставал ни на шаг, мячиком прыгал вокруг, путался около ног. Однажды Рошат взял его в самолет.

Когда загудели моторы, щенок поджал хвостик и боязливо прилип дрожащим телом к хозяину.

Не бойся, Дутик, — теребил Цыганок голову щенка.— У фрицев и не таких трусов летать приучают. Вот получишь провозной, сам в воздух запросишься.

Предсказания цыганка сбылись. Дутику понравилось в воздухе, и, когда Рошат шел на вылет, щенок опережал его, сам прыгал в открытую дверь самолета. На взлете он вел себя спокойно, не мешая летчикам, сидел в стороне, с любопытством наблюдая за их работой. Но как только самолет взлетал и ложился на курс, щенок бесцеремонно прыгал на колени к Рошату и, ласково прижавшись к нему, свертывался в комок. В ночных полетах он чаще дремал, но когда самолет летел днем и низко над землей (Рошат был страстным любителем бреющего полета), Дутик зорко смотрел через стекло кабины, крутил головой, и маленькие темные глазенки его беспокойно метались. Он звонко лаял на стадо коров, рычал на поезда, боязливо прижимал уши, когда видел полыхающие села.

Цыганок так привык к своему питомцу, что дважды запаздывал с вылетом, дожидаясь застрявшего в столовой щенка.

— Выбрось ты эту дрянь из машины, — приказал Рошату полковник Зыков. — Самолет весь псиной пропах, да и в полете щенок вам мешает.

— Товарищ полковник, так ведь это же наш талисман — он нам счастье приносит.

— Брось глупить, Майко, как старая баба, во всякую чушь веришь. Чтобы завтра же твоего щенка в самолете не было. Ясно?..

— Ясно, товарищ полковник.

— Проверю.

Цыганок, не на шутку опечаленный, пришел жаловаться Дымову.

— Выручите, пожалуйста, — просил он Аркадия Григорьевича, — щенок наш никому не мешает. А я с ним себя спокойнее чувствую, он мне детство напоминает, табор.

— Так ведь не порядок же, Майко. Ты, может, задумал бы кровать с периной в самолете возить. Нельзя же, верно. Да и приказ командира полка отменить не могу: прав таких не имею.

Вечером перед вылетом Дымов пришел к самолету Майко. Цыганок молча козырнул ему и, подойдя к Дутику, которого держал за ошейник техник, потрепал щенка по загривку.

— Жди, Дутик, на зорьке увидимся.

Аркадий Григорьевич, скрывая улыбку, наблюдал трогательную сценку прощания. Щенок рвался из рук техника, визжал, даже чуть не укусил его, когда Цыганок подошел к стремянке. Дымов взял в руки щенка и сам занес его в самолет.

— Пусть летит, хозяина подбадривает.

— А от Зыкова не влетит мне, товарищ батальонный комиссар? — лаская обрадованного щенка, спросил Цыганок.

— Не влетит. Уговорил я его.

— Спасибо! — блеснул зубами Рошат и тут же решил: «Душа-человек, золото!»

Экипаж Майко, благополучно выполнив задание, возвращался домой. На линии фронта, когда до места посадки оставалось каких-нибудь полчаса лету, самолет неожиданно напоролся на немецкую зенитную точку. Три пулеметные очереди угадали в цель. Одна из них поцарапала хвост, две другие попали в кабину.

Летчиков ни одна из пуль не задела, но крутившийся в проходе Дутик был убит наповал. Две пули ударили ему в голову, и щенок свалился мертвым, не издав ни звука. Цыганок был удручен. Несколько дней подряд он молча бродил по аэродрому, плохо ел, спал неспокойно.