— К своим надо, куда же еще?

— Свои за двести километров, к Воронежу драпают. Догони их попробуй. А свадьба спасла бы. Женатых не трогают, знаешь?

— Да как же мы поженимся, Петя? Ведь между нами и общего-то ничего нет, да и быть не может. Ни разговора мы не найдем, ни любовью не связаны. Ведь это же не жизнь, а сплошной кошмар будет.

— Что ты, что ты! Разве не знаешь, как в старину люди сходились? Сведут их, как пчел в улей один, они и трудятся вместе, жизнь свою, как лучше, устраивают.

— Мне, Петя, маму жаль. Пропадет она без меня здесь. А самой мне хоть в ад иди, ничего уж не мило. Ты говоришь, пожениться? А у меня ведь жених есть. Не первый год друг без дружки скучаем. Летчик он. Где-то на фронте сейчас…

— Знаю я, — насупился Петр, — мать говорила, твоего летчика фрицы убили.

— Да… говорят. А я вот не верю. Не из таких он, чтобы фрицам поддаться, орел…

— Хороший стрелок и орла с лету бьет. Вон у меня отец был…

За дверью послышался голос Софьи Михайловны.

— Айна, там кто?

Айна приоткрыла дверь. Мать сидела в кровати одетая в пестрый халат и перебирала в руках карты.

— Сосед, мама, Бойкович.

— Что же вы на кухне-то прячетесь? Петя, проходите сюда!

'Петр шагнул в комнату. Что за походка! Он шел вразвалку, чуть наклонившись влево, локти расставлены широко, руки согнуты у пояса. Боксер да и только! А спина гнутая и узкая, что кусок горбыля.

Как многие слабосильные люди, Петро старался казаться физически развитым. Вот и сейчас, пожимая вялую руку больной, он вложил в рукопожатие как можно больше силы. Софья Михайловна поморщилась:

— Садись, Петя! Айна, присядь…

Софья Михайловна собирала в колоду карты, тасовала их, снова раскладывала, и вид у нее такой, словно вот-вот удивит невиданным фокусом. Наконец она отложила в сторону карты, взглянула на дочь и на гостя.

— Я сегодня всю ночь не спала. Знаете, о чем думала? О вас, о себе, о нашей печальной доле. Вспомнила случай один. Давний-предавний. В каком году, не скажу, словом, я тогда еще бантики заплетала в косички.

Была у меня сестра старшая — Агния — тетя твоя, Айна. Встретила она одного человека, красивого, умного, да так полюбила, что никого другого и видеть не хочет. А человек тот был революционер-подпольщик. Арестовали его — да в Сибирь, далеко, на Лену куда-то. Делает предложение Агнии местный богач, настойчиво делает… За каждым шагом следит, цветами, подарками завалил. В годах уже был, богат — весь Реченек купил. У отца моего и матери тоже деньгами покой смутил. А сестра противится. Либо, говорит, дождусь любимого, либо руки на себя наложу. Богач, конечно, считал, что золоту все подвластно. Только любовь оказалась сильнее. Спас сестру товарищ друга ее — благородный был человек. Уговорился с сестрой, свадьбу с нею сыграл, поженились они, да только так, для отвода глаз, а жить вместе и дня не жили. Под видом замужней дамы и дождалась Агния своего суженого…

— В жизни какой чепухи не бывает, — глубокомысленно заметил Петр, — говорят, даже братья на сестрах женятся.

— Не к тому я вам все рассказывала. Как не поймете! Горе на пороге стоит, или не видите? Как отогнать? Как? Не знаете? Сыграли бы свадьбу, как сестра моя… для маскировки. Петя! Доченька! Меня пожалейте, пропаду я одна, умирать буду, стакан воды никто не подаст. До чего дожила… До чего… — На глазах Софьи Михайловны показались слезы.

Айна задумалась. Что же ей делать? Оставить на произвол мать и идти под кнутом в рабыни? Или, может, и в самом деле выйти замуж за этого жалкого, облезлого петушка? А если сердце предчувствует правду? Если Сокол уцелел на горящей машине, если он живет, сражается, помнит о ней? Даже пленный сказал ей, что из тысячи роковых случаев один может оказаться счастливым. Фиктивный брак? Витя поймет, он не осудит. Он любит, а настоящая любовь без жертв не обходится.

Софья Михайловна вытерла платочком лицо и с мольбою взглянула на гостя.

— Мало я тебя еще знаю, Петя, но ведь ты неплохой. Ты тоже когда-нибудь полюбишь девушку, и она будет тебе верна. Обвенчайтесь для вида. Потом заходи, заходи к нам почаще, просто так, как хороший друг, без стеснения. Появляйтесь с Айной на людях… А когда придут наши, не морщись, не морщись, Петя, они непременно вернутся. Так вот, когда они вернутся в Марьянино, вы снова будете свободны и будете жить как кому вздумается.

Софья Михайловна вытерла набежавшие слезы.

— Ну, согласись, Петя, будь благороден… Айна, проста меня, старую… Пожалей.

Петр понуро смотрел в окно. На улице сеял мелкий, что туман, дождик, с крыши падали прозрачные, вытянутые в сосульки капли. Парень понимал, что Софья Михайловна права, что если Айна и станет его женой, она будет мысленно с другим, думать о нем, своем летчике. У' этой девушки надорвалась душа, и она не туфля, ее не починишь.

Но ведь в Марьянино немало других девушек, и, кто знает, может, одна из них, такая же стройная и красивая, сможет полюбить его, принесет ему счастье.

Фиктивный брак разрушит эту мечту. А впрочем…

Кто знает, быть может, этот же брак поможет Айне узнать Петра ближе, найти в нем хорошее, полюбить. У каждого человека, каков бы он ни был, непременно есть и хорошее. Любит же его мать, почему бы не полюбить и Айне? А мечты о летчике, они потускнеют, выветрятся, выгорят, как с годами выгорает на солнце цветастое платье. Парень тяжело вздохнул и встал.

— Я согласен, Софья Михайловна. Дело за ней, — кивнул он на Айну.

Айна устало провела рукой по глазам.

— Мне все равно.

— Когда прикажете назначить свадьбу? — спросил Петр.

Айна вяло махнула рукой.

— Хоть завтра.

Приготовление, венчание, толпы зевак — все проходило в присутствии Айны, но при полном ее безучастии. Длинное белое платье, фата подчеркивали смуглую кожу рук, лица, шеи, черных роскошных кос. Таких кос не было ни у одной из женщин в Марьянино, и зависть к ним не могли скрыть даже самые модные фрау.

— Богатство! — шептались присутствующие в церкви.

— Чистейший клад, — подтверждали другие. Рядом а темнокосой, стройной красавицей маленький, с помятым скучающим лицом, Петр казался не женихом, а скорее слугою. Он охотно отвечал на приветствия знакомых, заискивающе улыбался гитлеровским офицерам, юлил около своей невесты.

Свадебный стол Бойковича был на редкость богатым, ломился от вин и закусок. На почетном месте за столом — сам комендант. Комендант охотно принял приглашение русского сапожника. Он был склонен к филантропии и при случае любил прослыть добрым, отзывчивым дядюшкой.

Развалившись в единственном в доме Бойковича скрипучем кресле, тучный, большелобый, с заплывшими от постоянных пьянок маслянными глазками, он беспрерывно шмыгал большим мясистым носом, невпопад громко смеялся, перекрикивая нестройный гул подвыпивших гостей, грохотал басом:

— Горько! Горько, говорю, Петька! Целуй ее, как положено!

Но всякий раз, когда Петр приближал свое красное хмельное лицо к Айне, девушка брезгливо морщилась и обдавала его холодом сердитого взгляда. Казалось, глаза ее были все время настороже, постоянно внушали: «Не забывайся, ведь это же маскарад».

Петр наглел, становился развязнее. Он бесцеремонно обнимал невесту, закидывал ее голову, старался поцеловать в губы. Но Айна поджимала их в самый последний момент, резко отталкивала от себя парня и выбегала из-за стола. Ее тошнило.

Подгулявший комендант тоже пытался облапить невесту мозгляка-сапожника.

— От чистого сердца поцеловать хочу за ваше счастье, — басил он, обращаясь к Петру. — Разреши-ка, милейший.

Петр боялся скандала, который вот-вот могла вызвать Айна, но комендант был для него еще страшнее.

— Я-то разрешаю, Роберт Эдуардович, а вот она…

Не слушая жениха, комендант грузно протискивался между развалившихся на стульях гостей к Айне.

— Фрау, красавица, осчастливьте!

Айна толкнула в лицо коменданта доверху налитый стакан вина.

— Вот, ваше счастье, пейте!