Правда, все: и новые друзья по наземной работе, и старые водители воздушных кораблей — ни разу не бросили на него насмешливого взгляда. Напротив, в обращении с ним каждый старался больше вложить тепла и заботы. Никто не видел в нем штрафника. Молодые мотористы с удовольствием помогали «дяде Ване» в непривычной для него работе, а командиры кораблей, как и прежде, не только делились впечатлениями о своих боевых делах, но и нередко просили у него совета.

Только командир полка Зыков скупо отвечал на приветствия однокашнинка, не заводил с ним разговора, и, как казалось Костюшко, вовсе не интересовался его судьбою.

«Были когда-то ровней, — думал Костюшко, — суп из одного котелка в казарме хлебали, потом кончил дружок академию, вышел в большие начальники. Сам я напросился к нему в подчиненные, решил, что служить будет легче, а вышло наоборот. Жмет на него, на Костюшко, командир полка больше, чем на любого смертного. С тебя, говорит, как с опытного да еще моего товарища, спрос особый. Потом с борта, как худое ведерко, скинул, всю отменную биографию одной своей росписью зачеркнул.

Друзья все воюют, им слава, почет, имена их, как клич боевой, молодежь повторяет, а о нем, Иване Костюшко, забыли. Был летчик, и нет его… умер. А он умирать не желает, на земле копошится, а сердце его все равно там, в самолете.

Комиссар Дымов — тот душевнее. Придет, посидит на холодке под плоскостью, расспросит, как да что, почему не побрился, худеть стал. Просилось на язык обидное слово на дружка-полковника, а размыслил Костюшко и решил про себя: зачем жаловаться, к чему слабость свою показывать. В нынешней беде помочь Костюшко мог лишь сам командир полка. А тот из хорошего дружка в судью превратился. Одним законом живет, Баклашинскую все не забудет, злопамятен,

Как ни крепился Костюшко, как ни старался удержать в себе душевную боль, не выдержал. Заметив полковника одного на стоянке, отшвырнул ударом ноги стремянку и, застегнув воротник комбинезона, решительно зашагал навстречу. Скупо приложив к козырьку руку, вызывающе взглянул в отчужденные глаза Зыкова.

— Без канители бумажной рапорт принять можете?

Полковник сердито покрутил кончик бородки.

— Приспичило? Говори.

— Прошу отчислить меня в наземные часта.

— Куда?

— Все равно. Хотя бы в пехоту.

— Работать не хочешь? — задымил папиросой Зыков. — В пехоту его… Ишь ведь, куда захотел. А там, думаешь, разгильдяю приволье? Да я тебя упеку знаешь куда, что забудешь, где и родился… Чего губы кусаешь? Стой, как положено.

Лицо Костюшко медленно багровело, брови садились все ниже и ниже. Он едва сдерживался, чтобы не сказать полковнику дерзость.

Полковник достал платок и, отирая запыленное лицо, посмотрел в сторону старта.

— Неважно, неважно садится, землю не чувствует, очень уж высоко выравнивает, — и как ни в чем не бывало — к Костюшко: — Не разучился сажать?

— Мне летать разучиться — все равно что ходить…

— Посмотрим. Как это говорится: слепой сказал — поглядим, — тон его стал совсем дружеский. — Ты вот что, Иван, не дури… Я думаю, что из летуна пехотинца сделать не сложно. А если наоборот? Это еще как удастся. Иной раз все равно, что курицу нырять научить. Как насчет фортелей? Выбрасывать будешь?

— Раз в жизни с кем не бывает…

— То-то, смотри. Ну вот что, валяй, приведи себя в офицерский порядок, побрейся оденься по форме. А я Дымову передам, чтобы провозной тебе дал. Так вот…

— Товарищ полковник!.. Геннадий Степанович!..

— Ладно, ладно тебе… Да помни, Иван, по-дружески говорю, требовать буду больше чем со своего заместителя. По блату…

— Я оправдаю… Поверьте…

— Если бы не верил, не стал бы из-за тебя ночи не спать. Иди облачайся…

Дымова Костюшко застал в штурманской. Склонившись над картой, комиссар вместе со штурманом полка записывал что-то на отдельных листах бумаги. На столе пепельница с пирамидкой окурков, штурманская линейка, костяной угольник.

— Товарищ комиссар, я к вам по приказу полковника.

— А, Костюшко!.. Посиди пару минут, сейчас мы закончим… Из коротких замечаний, которыми время от времени обменивались комиссар и флаг-штурман, Костюшко догадался, что Дымов готовится в глубокий рейд — куда-то за старую границу Германии.

— Так вот что, майор, — сворачивая карту гармошкой и закладывая ее в планшет, сказал флаг-штурману Дымов, — запас, говорят, карманы не трет, пускай на всякий случай дополнительный бачок с горючим в пассажирской кабине поставят.

— Возьмите меня с собой, — попросил Костюшко Дымова. Комиссар с минуту постоял, подумал.

— А что? Пожалуй, ведь можно. Лучшего провозного и не придумаешь.

Спусти сутки Дымов зашел в кабинет к Зыкову.

— Костюшко можно вполне выпускать. Ночью ориентируется не хуже, чем филин, о взлете и посадке даже не говорю: любому инструктору десять очков даст.

— Не мешало бы ему в экипаж хорошего штурмана… Такого, как Тишин или как Сокол был…

— Подберем, Геннадий Степанович, найдется.

— Тут вот задание из разведотдела. В Прибалтике людей надо выбросить. Справится?

— Костюшко? Не сомневаюсь, вполне. Что за люди, не знаете?

— Шесть человек. Кто такие?.. Как же, спрашивал. Разведотдел сообщил, что народ из Прибалтики, с каким-то особым секретным заданием, — Зыков встал, сложил на столе бумаги. — Так, значит, решили — Костюшко.

За два часа до вылета Костюшко пришел к самолету. Осмотрел материальную часть, взглянул на своих пассажиров.

Внешность разведчиков резко отличалась от тех, которых приходилось до этого видеть Костюшко. Одеты они совсем по-граждански: кто в обычном шевиотовом костюме, кто в вышитой рубахе с надетой поверх жилеткою, кто в вязаном с рисунком на груди свитере. Брюки у всех навыпуск, на головах шляпы, береты.

Потому ли, что люди были обеспокоены опасностью предстоящего вылета или уж таковы были их характеры, но они оказались неразговорчивыми, невеселыми. Собравшись в тесный кружок, разведчики много курили, разговаривали тихо.

Костюшко обратился к пилоту:

— Ты давно здесь?

— С утра, товарищ капитан, — очнулся пилот от задумчивости. — Моторы проверил, приборы, с пеленгатором радиста заставил связаться. Сижу вот маршрут изучаю. Вызубрил, как школьник таблицу. Могу рассказать на память.

— Похвально, — Костюшко взглянул на часы. — Пора. Давай, брат, подруливай к старту.

Чем дальше от дома, тем темнее ночь, тем труднее просматривалась земля. Иногда Костюшко казалось, что самолет, дрожа, висел в воздухе, а навстречу ему летела черная туча, все темнее, все непрогляднее. Даже линия фронта осталась позади незамеченной. Опытный летчик провел самолет, как старый вожак караван птиц, — в местах, где не могли притаиться опасные люди. Спокойна земля. Да идет ли война? Ни огня, ни дымков от разрывов снарядов, ни темной с блеском штыков колонны. Все тихо, все спит, отдыхает.

Костюшко нагнулся, всмотрелся в часы.

— Смотри, скоро будет сигнал, — предупредил он штурмана, — полумесяц костров.

— Все это так, командир. Но пока ни единой искорки.

В кабину пилотов вошли два разведчика. В нос Костюшко шибанул запах перегара. Сам он выпивал в последнее время довольно охотно, но трезвый запаха водки не переносил.

— Вы чего, хлопцы? — раздраженно спросил вошедших Костюшко.

— Просим помочь с грузом.

Костюшко кивнул штурману.

— Возьми ребят, помоги.

Механик, радист и штурман вышли. Разведчики остались в кабине.

— Скоро цель, да? — спросил один из них.

— Через пару минут должна быть. Идите готовьтесь.

— Надо сигнал поглядеть, убедиться, — нагнулся к боковому окну длинноволосый.

Вдруг выстрел, треск автомата, чья-то рука дернула Костюшко за пояс. В самолете стало светло, как днем.

— Что за стрельба? — рванулся Костюшко с сиденья,— какой идиот включил освещение?

— Сиди! — резанул ухо свирепый голос.

Костюшко отшатнулся. В упор на него, словно два звериных глаза, смотрели черные дырочки наведенных пистолетов. Не выпуская штурвала, летчик схватил левой рукой кобуру. Пусто, ни ремня; ни оружия.