— Курс сто пятнадцать, высота четыреста метров! — громко приказал человек с рассеченным шрамом подбородком.

Костюшко взглянул на пилота. Молодой летчик крутил головой, дергался. Плечи, грудь и руки обвила веревка; во рту грязная тряпка.

— Что это значит? — спросил Костюшко сдавленным голосом.

Лицо человека со шрамом приняло надменное, горделивое выражение.

— Это значит, капитан, что разведка фюрера выполнила порученное ей задание. Вы приведете корабль в порт Дресс. За хорошую посадку лично я, Герендорф, гарантирую вам полмиллиона марок, за симуляцию — пулю в затылок. Теперь для вас ясно?

Костюшко не ответил. Штурвал стал мокр, по гладкому каучуку заскользили руки. Ошеломленный Костюшко механически развернул машину на заданный курс. «Кто б мог подумать? Вместо разведчиков — шпионы, предатели. Что делать? Что предпринять?»

Порт Дресс. Он знает его не хуже Пригорска, летал до войны. До Дресса час лета. Один час на раздумья, столько же отделяет от смерти. Да, да, только смерть, иного выхода Костюшко не видел. «Вот и оправдал доверие командира полна, навоевался… Что же теперь? В плен? Взять расписку от этого криворотого фона на полмиллиона марок? Какая завидная участь! Радуйся!»

Думай, Костюшко, думай, до Дресса остаются минуты. Доверие надо оправдывать. Не Зыков один доверил, не комиссар. Доверил народ… Родина. Торопись, думай, скорее, скорее, не то будет поздно… Костюшко увидел в приборной доске отражение своих врагов и рассматривал их с повышенным интересом. Один — тот, что со шрамом на подбородке, сух, лицо жестокое, желваки на щеках прыгают. Второй, долгогривый, мордаст, жилетка топырится — фашистский откормыш! Сзади еще люди. Пальцы у всех на курках пистолетов. Попробуй кинься на них с пустыми руками!

— Где экипаж? Штурман, механик, радист? — не оборачиваясь, спросил Костюшко.

Лица в приборной доске усмехнулись.

— Надеюсь, капитан, без помощи покойников вы обойдетесь.

— Развяжите второго пилота, одному с посадкой не справиться.

— Мы это учли.

У пилота выдернули изо рта тряпку, развязали веревку. Секунду-другую он сидел без движения, но вдруг резко вскочил.

Выстрел. Едкий дымок быстро растаял. Через пробитое стекло с протяжным свистом ворвался ветер. Пилот сидел, ощупывая грудь руками. Насмешливый голос сзади:

— Цел, пока цел… Предупреждение…

Пилот молча покосился на своего командира. Костюшко недвижим, словно вросший в землю камень. Прямая линия лба, бугорок у переносицы, широкие брови не дрогнули, губы сжаты. Дьявольское спокойствие.

Костюшко думал о своем пилоте. Молодой, не женат ведь, одна только мать. Не позже как завтра мысленно похоронят его товарищи, и штабистка Симочка сочинит письмо родным в обычной, но страшной для матерей летчиков форме: «Не вернулся с задания».

За спиною Костюшко командовал Герендорф.

— Штамберг, дайте сигнал своим, свяжитесь по бортовой. Сегодня суббота. Генерал проводит совет офицеров. Наш подарок как нельзя кстати.

…Генерал Кусельберг водил по карте тоненькой, как карандаш, костяною указкой. Голубовато-зеленый мундир его обшит золотым галуном, на груди, чуть выше распластанных серебряных крыльев, три черных железных креста.

На креслах, диванах и стульях сидели офицеры-летчики. Щеки выбриты чисто, глаза — сплошное внимание, тишина — даже ни одного шумного вздоха.

Резкий звонок телефона.

Лоб генерала собрался в гармошку морщин, колючие, как остья, брови, прикрыли глаза-щелочки.

— Я просил не мешать… Что?

Дряблые щеки генерала собрались в пухлые шарики, большой рот заблестел золотым частоколом.

— Господа! Герендорф летит из Пригорска на русском транспортном самолете. Вот так работа!

И в трубку:

— Немедленно ночной старт! В моем салоне праздничный ужин! Оркестр! Встретить по всем правилам!

За окном нарастающий рокот моторов. В кабинете генерала движение, шум стульев.

— Идет на посадку.

— Смотрите!

— А знаете, кто ведет самолет?

— Кто, господин генерал?

— Русский летчик.

Офицеры, отдернув глухие шторы, стояли у раскрытых настежь окон.

…Глаза Костюшко среди серого мрака различили постройки. «Дресс… Генерал… Совет офицеров, — быстро соображал он, — лучшая комната — кабинет начальника аэропорта. Там генерал, там офицеры. Эта комната над входными колоннами, в центре… Что ж, Иван, блесни перед асами, покажи им точность расчета. Ты же сажал самолет на шоссейку. Сумей посадить и в кабинет генерала».

— Приготовиться к посадке! — скомандовал он и посмотрел на второго пилота.

Лицо его помощника красное, капелька пота зацепилась за кончик носа, глаза злые, решительные. Взгляды летчиков встретились. Едва уловимое движение ресниц. Какое удивительное совпадение решений. Пилот кивнул на чернеющие впереди здания порта. Глаза Костюшко заблестели улыбкой. «Молодец! Правильно».

Под нос самолета подлетают строения. Ближе, ближе, черная коробка порта с тоненькой ажурною вышкой. Ниже, ниже к земле послушная птица. Вот уже забелели колонны крыльца, заблестели стекла окон.

— Штурвал, — крикнул Костюшко.

Оба летчика одновременно толкнули штурвал от себя и упали на него грудью. Черное пятно здания заслонило горизонт. Мелькнул изразцовый карниз. Испуганный голубь сорвался с него и шарахнулся в стекла кабины.

— Куда, сволочь, куда ведешь самолет? Не видишь?

— Вижу, как днем!

Раздался выстрел, и одновременно оглушительный грохот потряс тихую землю. Обломки каменных стен, балок, кровли и куски человеческих тел взметнулись вверх и упали в шипящее пламя.

Огромный, до темных туч, костер пылал всю ночь. На заре невдалеке от дымящейся, пахнущей горелым мясом горки, в кустах отцветающих роз, солдат-пожарник нашел руку в рукаве с золотым галуном. Застывшие пухлые пальцы крепко зажали переломленную костяную указку.

Солдат брезгливо взял ее за забрызганный кровью обшлаг и поднес к сидящему на скамье пожилому офицеру.

— Останки нашего генерала.

— Герендорф споткнулся, не дойдя до лаврового венка всего одного шага, — рассматривая генеральскую руку, сказал офицер сидящему рядом. — Интересно, чем закончит свою карьеру его знаменитый соперник Сухтайнен?

В зарослях Колтинского леса бежал ручеек. Прозрачная вода его тихо журча падала с оголенных глинистых горок, то, растекаясь по лужайкам, отдыхала под сенью папоротников, то, торопясь навстречу к Осторожке, гнала быстрые струйки между могучих стволов вековечных дубов.

Мирок у ручья свой: тихий, спокойный. На дне шевелились оголенные корни, черными рачьими лапами сцепился коряжник, распустила и никак не могла собрать зеленые кудри узколистная травка.

 На берегу звонко треснула ветка, в светлую воду упала шаткая тень. Налим проворно нырнул под корягу, стайка селявок вмиг разметалась серебристыми искрами.

Из густых зарослей ивняка на зеленую лужайку вышли трое. Передний, в немецком офицерском плаще, простоволосый, черты лица резки, глаза чуть прищурены. Он высок, ладно сложен, несмотря на белесую бороду и усы — молод: на лбу и щеках ни морщинки. Шел он легко, упруго, часто оглядывался. Шагах в десяти от него осторожно ступал в рваной засаленной шинеленке солдат. На глазах у солдата чернела повязка, низко, на самые уши надвинута большая, похоже, что с чужой головы, фуражка с эмблемой «СС». Солдат безоружен, на руках блестящие стальные наручники.

Следом за ним семенил третий, заросший седою щетиной, в офицерском мундире.

— Иди, иди! — толкал он дулом автомата в спину солдата.

Все трое вышли на открытый, залитый солнцем берег. Человек в мундире отошел от солдата, кивнул идущему впереди. Тот остановился, достал из кармана пистолет. Тонкие губы скривились в злой усмешке, левый глаз прищурился. Вскинутая выше плеча рука стала медленно опускать оружие.

— Шагай сюда, Сердюков! Смелее, что растопырился?

Словно ступая по шаткой гати, солдат приподнял голову и, прощупывая дорогу тяжелым ботинком, пошел на зов офицера. Офицер в плаще выстрелил. Солдат споткнулся, качнулся назад, выгнулся и грудью упал в траву. Стертый каблук ботинка дважды подпрыгнул вверх, смял красножилый лопушок конского щавеля и замер.