— На тебя, Юра, самая большая надежда, — положив руку на плечо парня, доверчиво проговорил Матвей Ананьевич. — Сколько в финскую кукушек[3] ссадил?

— Двенадцать.

— Двенадцать?.. Это за какое же время?

— За два с лишним месяца.

— Мало, Юрочка, мало. Темпы придется увеличить процентов на тысячу. Такова обстановка. Бил ты, конечно, наверняка, знаю — в лоб либо в сердце… Теперь такая точность не треба. Ранишь, убьешь — всех тебе на текущий счет впишем. Главное — как можно быстрее и больше… Ясно?

— Понятно, Матвей Ананьевич.

— Ну хорошо. За тобой ложбинка, центр, значит. А мы с Шуркой будем лупить по флангам. Да еще не забудь: двое в лодке тоже твои. С них и начать надо…

— Постараюсь не упустить.

От ярких палящих лучей река словно плавилась. Теплый ветерок гонял по ней островки чешуйчатой зыби, нес с луга дурманящий запах.

Спину Матвея Ананьевича жгло словно костром, во рту пересохло, капельки пота густо засевали лицо. Река манила в свои прохладные воды, казалась ласковой, тихой, желанной.

— Шурик! — окликнул Самсонов. — Не уснул?

— Был грех, маленько распарило.

— Т-с-с… тихо…

На противоположном берегу Гулкой послышался шум, и почти одновременно из увитой диким плющом расщелины вышли запыленные люди. Самсонов отер ладонями струившийся по лицу пот, повернул предохранитель винтовки. От волнения у него заныла и зачесалась простреленная навылет рука, застучало в висках.

Пленные сбрасывали с себя одежду с какой-то торопливой нервозностью. От Самсонова не укрылось и то, что некоторые, должно быть, те, кто не надеялся переплыть реку, с опаской поглядывали на товарищей, на противоположный берег и, не раздеваясь, жались к скале.

Главный конвоир с лычками и краснолицый солдат уселись в лодку и, сбросив, с себя пилотки, опустили головы в воду. Первым вышел к реке поджарый пленный в кальсонах. Он подтащил к отмели два камня, уложил их один на другой и, усевшись на них верхом, что-то крикнул товарищам.

«Борисов», — узнал Самсонов бывшего своего сослуживца. Нет, не все нынче беззаботно бросаются в воду. Добрая половина медлит, с тревогой наблюдает за берегом. Кое-кто из них, наверное, страшно жалеет, что не умеет плавать. С завистью и волнением смотрят они на товарищей, на тех, кто смело бежит к реке, бросается в воду и, взмахивая руками, плывет к глубине. Борисов плывет впереди. Взмах руки — и тело его на метр подается вперед. «Силен, дьявол, силен», — мелькает в голове у Матвея Ананьевича. — Как только такого орла в клетку упрятали?»

— Назад! — хватая автомат, заорал из лодки краснолицый немец. Но выполнить угрозу он не успел. На спину снайпера Юрки упал камешек — это подал сигнал Самсонов. Выстрел — краснолицый немец уронил автомат в реку и, словно спасая его, нырнул за ним следом. Почти одновременно треснул второй выстрел, и немец с лычками на погонах, схватившись за грудь, бухнулся в воду. Река бурлила, гудела от сотни взбудораживших ее воды пловцов, к берегу катились крупные волны. Пловцов преследовала смерть и гнала их только вперед, навстречу к горстке защитников.

Самсонов видел, как несколько автоматчиков, стреляя на ходу, бросились к берегу вслед за пловцами. Выстрел, второй, третий, четвертый…  Молодец, Юрочка, молодец! Пули его косят врагов, опрокидывают, затыкают щедрые на огонь автоматы.

Истратив без толку четыре патрона, Самсонов тщательно целится в зеленый комок, что вьюном ползет по горе к ближайшему камню, и нажимает на крючок спуска. Приклад тупо толкнул в плечо. Зеленый комок беспорядочно покатился с горки. Четверо пленных, толкая от берега лодку, прыгают в нее, цепляясь за весла. Не повезло хлопцам: свалился один, за ним другой, третий. Неуправляемая лодка, замедляя ход, тихо скользит за пловцами.

Пловцы ныряют, фыркают. Булькающие пули осыпают их страшным смертельным градом. Вот один схватился за голову, другой — за плечо, кто-то крикнул: «Прощайте!» Несколько автоматчиков, забыв про опасность, бегут вдоль берега. «Молодец, Юрочка, молодец», — еще трех молодчиков уложили его меткие пули. Снайпер выполнил приказ: ложбина очищена от автоматчиков. Теперь его пули бьют по левому флангу. Кажется, бесполезно дробят меловые камни. Автоматчики залегли, укрылись. Не беда. Пловцы уже перевалили смертную зону реки, обессиленные пули врага бесполезно осыпают их вспененный след.

— Поднатужьтесь, братцы, скорей, скорей! — услышал Матвей Ананьевич голос Борисова. Борисов первым добрался до отмели и, тяжело дыша, смотрел за плывущими следом за ним товарищами.

— Щепкин, держись, милый, держись! — закричал он и снова поплыл к барахтающемуся невдалеке товарищу. Широкоплечий, словно слитый из бронзы, парень подоспел на помощь. Через минуту он и Борисов вели по песчаной отмели раненого товарища. К немалому удивлению Самсонова, на середине реки на лодке вдруг всплеснулись весла, и она быстрыми толчками пошла к берегу. Среди оголенной толпы беженцев появился еще один — в рубахе с номером сорок. Торопливо пожимая руку Борисова, Матвей Ананьевич громко командовал:

— В лес, хлопцы, быстрее!

Как ни послушна пловцу гладь реки, но земля все же послушней. Очутившись на суше, люди вновь обрели энергию и побежали по высокой траве луга. Прикрывать отступление остался только один — снайпер Юра.

— Маленько до дюжины не добрал, — как бы оправдываясь, сказал он своему командиру.—Сейчас они из своих нор повылазят, тогда наверстаю.

— Не увлекайся, Юра, — строго сказал ему Матвей Ананьевич.— Как только леса достигнем, сразу же догоняй. Понял?

— Не беспокойтесь. Я ведь в Липецке первенство держал не по стрельбе, а по бегу на большие дистанции.

Не прошло и пяти минут, как беженцы достигли лесной опушки. Лес всосал их в себя, скрыл в густой зелени. А еще через какие-нибудь полчаса немецкие цепи, окружая дубняк, углубились следом за беженцами. Но напрасно они поливали свинцом заповедные тропы. Лес словно вымер.

Сокол долго не мог сообразить, где он. Знобило, ушибленная голова гудела, во рту чувствовался солоноватый привкус крови.

«Где я? Будто в могиле, тихо, сыро, холодно…» Он осторожно, словно слепец, обвел вокруг руками. Гнетущая пустота испугала его. В этой пустоте, как в заброшенном глубоком колодце, стояла прохладная затхлая сырость и тьма такая, что даже очертания собственных рук не были видны.

Сокол снова лег. До боли напрягая сознание, он старался вспомнить все, что произошло с ним. Медленно и туманно одна за другой всплывали картины недавнего прошлого.

…Тихий безоблачный вечер, багряный закат, неторопливые скупые советы Дымова. Потом ровный нескончаемый, как шум водопада, рокот моторов, мелькающие под крылом вершинки осинника, заросшие темной кугою болота, поблескивающие таинственным светом озера.

…Сгущаются сумерки. Негреющим звездным светом горят циферблаты приборов. Зеленоватый огонек фосфорных стрелок показывал полночь. Где-то под самолетом среди нехоженых топей Белоруссии проходит незримая граница фронта. Дальше полоненная врагом земля, подстерегающее опасностями небо.

Почему так светла ночь? И зачем на горизонте выкатился этот яркий предательский диск луны? Помощница смерти — так окрестили ее летчики партизанских тылов.

Мрачно поглядывает на звездное небо Сокол. Куда радостней было бы теперь смотреть в черную бездну ночи и наблюдать, как о стекла кабины настойчиво бьются капли дождя. Темная ночь! Ласковая славная смуглянка! Как в густой дубраве беглеца, ты укроешь от коварных щупальцев вражеского прожектора, сбережешь от роковой пули?

…Вот, наконец, цель. Как и условлено, правее изгиба реки, среди кустов, на песчаной косе пылают выложенные полукругом костры. Черные струйки дыма, клубясь и извиваясь, тянутся в звездное небо. Замер, притаился лес, и кажется, нет в нем ничего живого. Но это только кажется.

Под густой сенью листьев в свежевырытых узких ямах сидят бородатые, обвешанные оружием люди и с замиранием сердца слушают нарастающий шум в небе.