Я поймал в перекрестье прицела истребитель и затаил дыхание.

…Уже в учебных классах мы знали о преимуществе «ШКАСа»[4] перед двумя пушками и парой крупнокалиберных пулеметов противника. Вооружение немецкого истребителя намертво впаяно в кромку лба плоскостей. Это неудобно. У меня же огонь прицельный, хоть и один пулемет. И скорострельность прекрасная.

…Мрачный силуэт «мессера» стремительно растет.

Я нажал на гашетки. Брызги огня осыпали бронированный нос «мессера», и он, кок ошпаренный, шарахнулся в сторону. Секунду, другую я ждал, что он запылает. Тщетно. Истребитель взмыл ввысь и скрылся из глаз. Я крутанул башню и закусил губу. Второй враг летел на меня. Почти не целясь, я выстрелил. И почти одновременно в дырочки от вражеских пуль со свистом в башню ворвался ветер. «Не сбил, всего лишь спугнул», — подумал я о противнике.

Третий самолет упорно подстраивался ко мне сзади. Если он войдет в «мертвую зону», мы будем сбиты. Не стрелять же по оперению своей машины,

— В хвосте истребитель! — закричал я командиру. Полковник отвернул самолет от курса. И тут я увидел врага, незащищенного, открытого. Я не пожалел патронов. Я видел, как из фюзеляжа вырвалась струя дыма, как «мессершмитт» завалился на крыло и пошел к земле…

Сколько ни пытался флаг-штурман собрать в строй эскадрилью, ему это не удалось. Наши СБ еще во время бомбежки разбросало в разные стороны, и они так же, как и мы, дрались в одиночку.

…Неравный бой стих, словно по команде. Израсходовав запасы горючего, фашисты покинули поле сражения. Когда гроза миновала, я осмотрелся — своих самолетов недосчитал больше десятка.

— Ну, как дела, снайпер? — услышал я взволнованный голос полковника.

— Турель в решето превратилась, — невесело отшутился я.

— Сам-то не ранен!

— Нет, пока еще цел.

4-го июля 1941 г.

Наш полк скоростных бомбардировщиков сгорел фейерверком: ярко, многоцветно, быстро. От полутора сот самолетов и дивизии после битв в воздухе остались считанные единицы, да и те израненные, искалеченные. Несмотря на многие достоинства нашего СБ, его верткость ласточки, послушность рукам пилота, стройность и горделивую красоту в воздухе, у него, кроме слабой скорости, оказался роковой недостаток — от зажигательных пуль он вспыхивал, как бочка с бензином.

К счастью, жертв среди летчиков до удивления мало. Бои шли над нашей землей, парни мастерски сбивали пламя с машин, сажали их на родные нивы, луга, а нередко на мелколесье или болота. Многие прыгали с парашютами (не зря же учили!) и, кое-как уложив их в чехлы, возвращались домой.

…Техник Коля Клочков мне рассказывал:

— Стащили мы свои «ласточки» в один гурт со всего аэродрома и подорвали. Такой взрывище ахнул, что все горожане в погреба позапрятались, стекла из окон домов посыпались…

— Мы тоже слышали, — откровенно сознался я Коле, — драпанули в убежище, думали немцы бомбят.

— Да, худовато нам что-то приходится, — вздохнул техник.

— Перезимуем…

Снова сирена сбрасывает нас с коек. Бежим к штабной землянке. Через полчаса полковник ведет наш строй через город. На плечах, как у пехотинцев, винтовки, снятые с самолетов «ШКАСы», на поясах пистолеты «ТТ». Позади грузовики с нашими чемоданами и зимней одеждой. Нас провожают испуганные, опечаленные и заплаканные горожане. Женщина в потертой дымчатой шали схватила за руку полковника.

— Покидаете нас, касатики?

Полковник обнял ее хрупкие плечи, как мог успокоил:

— Мы ненадолго, родная… За новыми машинами едем.

Станцию «Новозыбков» затопили шумные водовороты толпы: военные, горожане, железнодорожники. Мы уже грузились в теплушки, когда меня потянул за рукав старшина эскадрильи.

— Алло, футболист, тебя какая-то девушка спрашивает.

— Девушка? — удивился я. — Нет у меня никаких девушек.

— Брось из себя разыгрывать. Вон та, видишь, под часами, на перроне стоит. Тебя по фамилии назвала, сказала — найдите, пожалуйста.

Старшину летуны наши знают, слова бережет не меньше, чем ключи от каптерки. Поверил и я — подошел к девушке. Невысокая, светловолосая, радостная, она протянула мне руки.

— Ну, здравствуй, мой друг! Ты точь-в-точь такой, как я представляла.

Я робко коснулся ее чуть прохладных ладоней и вдруг догадался: «Наденька Верхоломова! Из десятого «В», с которой я по письмам знакомился».

Паровозный гудок погасил гомон перрона.

— Только увиделись — и расставание… — с грустью сказал я. — Так мечтал…

— Эй, футболист, отправляемся! — услышал я властный крик старшины.

— Идем, опоздаешь, — вздохнула Надя, и я заметил, что ее синие глаза повлажнели.

Возле распахнутых дверей теплушки мы остановились. Ребята протянули мне руки. Мне хотелось поцеловать девушку, но я постеснялся товарищей. Она прильнула сама, прижалась губами — впервые наяву, а не в письмах. Потом торопливо сказала:

— Пиши и помни, буду ждать, береги себя!

Я лежал на нарах, слушал звонкий перестук быстрых колес, думал о Наденьке. А впереди надвигалась ночь — черным-черна, хоть выколи глаз.

Утром нас разбудили громовые удары взрывов. Из окон и распахнутых до отказа дверей было видно, как они, взметая комья земли, ложились слева и справа от эшелона. Поезд катился под уклон, набрав чуть ли не самолетную скорость, и мне казалось, что рельсы не выдержат, что вагоны, оторвавшись один от другого, взлетят в воздух. Но вот машинист стал тормозить, буфера вагонов озлобленно заскрежетали металлом, из теплушки в теплушку полетела команда полковника:

— Всем покинуть состав! Нас бомбят «юнкерсы».

Не дожидаясь остановки, мы горохом сыпанули на насыпь. Я вместе с техником Колей, прихватив с собой «ШКАС» и патронные ящики, скатились в глубокий, как окоп, кювет. Рядом с нами оказался флаг-штурман Волков и несколько моих однокашников — тоже с пулеметами и треногами, которые, предвидя бои на земле, быстро соорудила для нас инженерная служба. Пулемет отлично поражал и воздушные и наземные цели. Но стрелку теперь непременно был нужен подручный.

Невольно вспомнил защитника футбольных ворот стрелка-радиста Сенечку Гомельца, центрального нападающего Женю Коврова и других однополчан. Они, потеряв самолеты, вооружились авиационными пулеметами и добровольно пошли на передовую. Что судьба им уготовила? А мне? Вряд ли нам теперь когда-либо встретиться…

— Опять заходят на цель! — прервал мои мысли флаг-штурман. На этот, раз я хорошо рассмотрел противника. Девятка вражеских бомбардировщиков шла четким, почти спаянным треугольником. По прицелу определил: высота 1000-1200 метров.

Наш машинист маневрировал не хуже умелого штурмана. Далеко отогнав состав от места высадки «десанта», он, скрываясь в изреженных перелесках, на разных скоростях гнал эшелон то вперед, то, словно опытный наездник коня, спячивал его назад.

Фашистская эскадрилья, зайдя в лоб паровозу, стала перестраиваться. Их техника бомбометания ничем не отличалась от нашей. Сначала клюнул в пике командир, за ним ведомое им звено, затем остальные. В моих глазах замелькали какие-то точечки, но вряд ли на таком расстоянии я смог бы увидеть падающие с неба бомбы. Но зато взрывы казались рядом, хотя мы и находились от них по меньшей мере за три, а то и четыре километра. Отбомбившись, «юнкерсы» выходили на бреющий и осыпали пулями хвост нашего эшелона. Теперь, не предполагая засады, они, набирая высоту, шли на построение прямо на нас. Их боеприпасы были исчерпаны,

— Ребята! — крикнул нам Волков. — Старайтесь бить их по пузу! В лоб почти бесполезно.

И хотя я отлично понимаю, что смерть на этот раз мне не грозит, у меня все-таки вздрагивают кончики пальцев. Всеми силами я прижимаю к груди уже повидавший виды, породнившийся со мной пулемет. Мне кажется, что летит закованный в латы дракон. У него клюв, глаза и крылья, он дышит пламенем. Жму на спуск. Меня толкает в грудь тупая сила отдачи. Без команды одновременно стреляют соседи. Мы создали летящему на нас флагману, словно зенитчики, заградительный огонь — поставили мертвую стенку из пуль. Пройдешь, гад, значит, еще повоюешь!