Но он не прошел. «Юнкерс» сразу грохотнул страшным оглушительным взрывом. Ребята, которые осмотрели потом место гибели самолета, нашли среди обломков два скудных трофея: стальной портсигар с истлевшими сигаретами и медную пряжку с эмблемой «СС».

Остальные водители бомбардировщиков предпочли разбежаться в стороны поодиночке.

Веселое настроение наших парней после первой удачной драки вскоре сменилось подавленной горечью. По знакомым еще с воздуха станциям, разъездам и полустанкам все поняли, что мы отступаем.

Наш эшелон, сменив лишь паровоз, миновал уже изрядно поцарапанный бомбардировками город Орел, ненадолго передохнул в Брянске и, как решили мои дружки по теплушке, надежно приземлился только в Ельце.

Нас разместили в пустом палаточном городке, из которого, по всем приметам, только что выбыла какая-то наземная часть. Через несколько дней жизни в летних лагерях мне показалось, что мы обосновались здесь весьма капитально, во всяком случае, до самой зимы. Уютный, похожий на курортный город, Елец будто спал в теплой зелени садов, скверов и парков. На тихих, немноголюдных улицах встречалось много нарядных, украшенных свежим загаром женщин и девушек. Они охотно отвечали на наши улыбки, а вечером до самого комендантского часа танцевали с моими товарищами в городском парке.

Я часто бродил по городу.

Иногда подолгу просиживал в парке: писал свой дневник, длинные письма матери и Надюше, слушал пение птиц, наслаждался тишиной и спокойствием. «Да идет ли война?» — помимо воли вспыхивал вопрос и сразу же гаснул. Затемненные окна домов, почти полное отсутствие мужчин в городе (разумеется, кроме нас, «безлошадников») и сообщения по радио одно тревожней другого…

В прохладной аллее мне становилось душно. И я и все мои однокашники надоедали своим командирам: «Скоро ли? Когда же на фронт?» Нам было стыдно перед знакомыми девушками сидеть в тылу. И словно в ответ на рапорты, просьбы и заявления, наш отпуск прервала команда полковника:

— Час на сборы — и в строй!

Снова тревожный звон железных колес поезда, куцые стоянки на станциях. Командиры не скрывают от нас: мы едем на пополнение полков дальних бомбардировщиков. Наш путь лежит на Полтаву.

27 августа 1941 г.

Совхоз «Красная Армия», где базировался полк дальних бомбардировщиков, и его окрестности представлялись мне земным раем. Все, буквально все потонуло в садах без границ и без края. Казалось, зайдешь в них — и заблудишься. Волны бушующей сочной зелени, налитые соком ранние плоды…

Аэродром разместился на огромном клеверном поле. Густой аромат цветов кружил хмелем голову. Окрашенные под цвет зелени, тяжелые боевые машины казались стаей нахохленных в ненастье птиц. Любой новичок без труда бы определил, что самолеты уже неоднократно побывали в воздушных боях. Их тела пестрели заплатами.

Новый командир, молодой подполковник Кубасов, принял пополнение по-мальчишески радостно. Нас — стрелков-радистов — сразу же повел в тир. Он сам встал за пулемет и выполнил подряд все упражнения так, что мы, не сговариваясь, восторженно зааплодировали. За хорошую стрельбу Кубасов щедро одарял нас улыбкой, мне пожал руку.

— Неплохо, — похвалил он. — Я тебя к Ященко в экипаж назначаю. С этим чертякой до старости пролетаешь.

Командир звена старший лейтенант Ященко с первого взгляда мне не понравился. Маленький, квадратный, с реденькими, словно выщипанными, усами, с лицом, будто терка, испещренным оспинами, он отрывисто козырнул на мое приветствие и хрипловато бросил:

— Главное, не дрейфь, парень. Будешь ныть либо спину врагу поворачивать, на землю, в штрафную спроважу. Волков бояться — в лес не ходить. Понял? Говоришь, шесть боевых на счету?

Я утвердительно кивнул.

— Маловато, конечно.

У Ященко их было уже около тридцати. Но главное для него — смелость…

В кабине меня чуть не стошнило. Пахло бензином и касторкой. Мне уже сказали, что у Ященко я девятый: трех моих предшественников унесли на кладбище, пять — на больничные койки. Но самым неприятным показалось мне то, что кабина, особенно башня, словно лоскутное одеяло, были сплошь в разноцветных заплатах.

— Не пугайся, — успокоил меня техник, — я тебе новую башню поставлю и броню на грудь приспособлю.

— Да неплохо бы, — подбодрился я. — А то ведь из-за латок и неба не видно.

В кабине познакомился со своим помощником — воздушным стрелком Степаном Грабовским. На фронт он прибыл прямо от классной доски и глобуса — работал географом в школе. Запасник был старше меня лет на семь, но из-за чистого бугроватого темени казался мне по меньшей мере одногодком отца.

Душой экипажа оказался штурман Гордей Луговой. На него кто ни взглянет, сразу улыбнется. Невысокий, чернявый, глазастый, он, как на сцене плясун, постоянно в движении. Говорил всегда полушуткой, смехом заражал даже командира полка. Любимая фраза Гордея: «Все чепуха, братцы, все семечки».

— Как только придем с боевого, — сказал он мне, — вон там, между двух тополей, волейбольную сетку натянем.

— А где ее взять?

— Чепуха. Мяч и сетку еще с училища в кабине вожу.

Три раза мы летали бомбить Белую Церковь, где по-домашнему расположились фашисты.

Мне и Грабовскому лишь дважды пришлось отстреливаться от «мессершмиттов». Сопровождавшие нас «ястребки» разгоняли их, словно стаю собак.

Я не раз наблюдал в бою за нашими истребителями. Задиры, сорвиголовы. Недаром же на самолетах сплошь молодняк, ему дай только волю подраться. Правда, скорость у «ястребков» маловата, зато верткость — как у цирковых акробатов, пока «мессершмитт» повернется, наш пять сальто выбросит.

Падали с неба и наши, и фашистские самолеты. У меня то слезы на лице от досады и боли, то восторг и улыбка. Воздушные бои теперь завязывались над полоненной врагом землей. Поэтому со сбитых самолетов все реже и реже возвращались в полк летчики. Полк редел. Из шести эскадрилий на задание уходили три, а иногда и две. Летать стали в две смены. Командование всячески поощряло нашу жажду к полетам, а мой командир Иван Яшенко одним из первых летчиков получил орден Красной Звезды. За десять боевых вылетов — награда: десять дней отпуска в тыловом доме отдыха. Мне посчастливилось побывать там в самое роковое для наших ребят время. Словно предчувствуя, что нам не встретиться, меня провожал напарник по турели (летали в две смены) Петр Накорнеев — красавец и песенник, мечта всех знакомых девушек.

— Чую, що бильше нам не побачиться, — обнимая меня, выдал свою грусть Петя. Он был на три года моложе, плохо чувствовал себя в воздухе. Я учил его, как быстрее лечить «морскую болезнь», подчинять пулемет своей воле, как можно быстрее перестраивать рацию. Петя во всем слушался меня, будто старшего брата, спал рядом в сарае на сене. Когда удавалось, вместе ходили на речку — красивую, тихую и ласковую, как его подружка, девчонка из соседней деревни.

Петра Накорнеева похоронили за день до моего возвращения. Зенитный снаряд взорвался в его кабине…

Тосковать о друзьях и задумываться над приметами не позволяло время. Оно толкало нас к действию, подгоняло, как автомат либо конвейер. Приказ на эвакуацию застал нас в готовности номер один. Мне и всем остальным «безлошадникам» подали «экспресс»: огромный четырехмоторный тяжелый бомбардировщик, в общей кабине которого можно было, как в гараже, разместить полдюжины автомашин и всю аэродромную роту.

Мы приземлились недалеко от Курска, в Обояни. Тот же экипаж, такой же, правда, чуть улучшенной конструкции, самолет ДБ-ЗФ. В палатке ждала радость. Меня облапали четыре сильных руки.

— Ура! — орал Сенечка Гомелец. — Еще один футболист объявился! Как, дорогой, в форме? Ноги-то целы?

— Правильно, ноги надо беречь, — сказал Женя Ковров, — а голова для футболиста не главное.

В кругу друзей — как дома: спокойно и безмятежно. На короткое время ушли из памяти кровавые дымки взрывов, море пожарищ.