А потом они услышали шепот, летящий по залу.

- Император… император упал… ему плохо!

Придворные поднялись на ноги, забыв о банкете, подносы упали на пол. Лорды, леди и слуги поспешили к платформе, жутко желая увидеть, не помня, что на императора нельзя глазеть.

- Где лекари? Назад, отойдите! Прочь! Расстегните ему воротник, снимите перчатки! Как вы смеете его трогать! Я не ниже тебя рангом… - принцы кричали приказы, но никто не помогал императору.

Халасаа коснулся рукава Калвин. Они повернулись и выскользнули из взволнованной толпы. Халасаа, пока толпа не видела, забрался по резной стене, вставляя пальцы ног в выемки в резьбе. Калвин в перчатках и тяжелом одеянии могла лишь смотреть.

- Что видно? – спросила она.

Халасаа был неподвижен, словно статуя.

Мужчина мертв.

В центре давки возникла брешь. Принцы и императрицы со слугами отошли, освободив место вокруг мелкого тела императора. Халасаа успел взглянуть, и брешь сомкнулась: желтое лицо, уже восковое от смерти, обмякшие руки, ужасно голые без перчаток, сжатые на расшитом одеянии. И шепот разнесся по залу, словно ветерок над песком.

- Он мертв… император мертв… наконец-то мертв!

Халасаа спрыгнул со стены, они с Калвин ушли из зала. Никто не заметил их. Все были поглощены ужасом и волнением, после стольких лет случилось немыслимое, еще и при дворе. Император умер. Многие придворные не знали другого правителя. И двор, где все мгновения каждого дня подчинялись церемониям и строгим правилам этикета, оказался в хаосе. Никто не знал, что теперь будет. Император был центром активности двора. Без него вся ткань империи могла распуститься.

Они с Халасаа поспешили по широкому извилистому коридору, что вел из Зала середины лета. Калвин сняла перчатки и сунула их за пояс, побежала, подобрав юбки. Коридоры были почти пустыми. Чиновник средних лет, неловко натягивающий перчатки на бегу, крикнул Калвин:

- Вы слышали? Он мертв, император мертв! – чиновник остановился, выдохнув, посреди коридора. – Первый принц затевал это годами! Они столкнул его с платформы!

- Нет! – крикнула Калвин. – Я видела это… принца не было рядом с ним!

- Тогда яд, - сказал чиновник под нос. Все правила поведения были забыты. Он был крупным и наглым мужчиной, который в обычный день и не заговорил бы с женщиной без перчаток в коридоре. Но этот день был необычным.

Идем. Нужно спешить, - Халасаа был впереди нее, готовый завернуть за угол. Калвин вдруг растерялась. Этот коридор или другой вел к покоям Килы? Белые туннели выглядели одинаково. Но Халасаа ощущал направление, как птица, и он без заминки юркнул за поворот, потом еще, и они оказались в галерее, откуда смотрели процессию. – Тут, - сказал Халасаа в ее голове.

- Да, - выдохнула Калвин.

Чары еще были там. Мерцали в воздухе, хоть она не слышала их. Они ощущались всюду. Только давка и смятение толпы помешали уловить их раньше. Чары были ясными, как эхо колокола, как дыхание. Без колебаний они с Халасаа пошли на зов, пока не добрались двери покоев Килы.

Они остановились. Калвин еще не была в спальне Килы, только в приемной принцессы. Тяжелая шелковая штора свисала с арки. Калвин взглянула на Халасаа.

Он был решителен.

Нужно войти.

Внутри могли быть слуги, собирать вещи принцессы, но им нужно было рискнуть. Чары исходили изнутри. Калвин отодвинула занавеску.

Комната была пустой. Ни ширм, ни шкафов, ни подушек или зеркал. Слуги унесли все в комнаты Килы в летней части Дворца. До конца дня опустошат и покои, где оставались Калвин, Хебен и остальные. Плавные изгибы стен и потолка были голыми, выделялась сложная резьба, черная, бежевая и серая, не скрытая яркими гобеленами. Длинное окно впускало слепящий свет в комнату, вуаль не приглушала его, и свет резал, как нож.

Калвин прошла к стене. Им с Халасаа не нужно было говорить. Они знали, что были все ближе с каждым шагом.

Вдруг голос зазвучал из глубины покоев.

- Бери те стулья, Рисс, а я сложу эти. Это последние… - Халасаа коснулся рукава Калвин и кивнул на маленький проход. Там были не шторы или ширмы, как во всем Дворце, а дверь. Она открылась от прикосновения Калвин. Они забежали в проем, пригибая головы. Калвин закрыла дверцу за ними.

Они оказались в темноте, свет проникал только из-за дверцы. Пока глаза привыкали, Калвин увидела, что они стояли у лестницы. Потолок был очень низким, они не могли выпрямиться. Стены изгибались вокруг них, как сжимающая рука.

Калвин и Халасаа поднимались в темноте, лестница вилась. Ступени были неровными, и было сложно не споткнуться, не удариться о края лестницы.

Через время сквозь стены стал пробиваться свет, словно камень был веком на глазу, и они увидели путь. В сером свете, уставшие, они взбирались, пригибая головы у потолка. Калвин в тишине протянула руку за собой, и Халасаа сжал ее ладонь и отпустил. Чары все звенели вокруг них, становясь все сильнее.

Ступени сужались. Калвин согнулась вдвое, и Халасаа сказал ей:

Я не могу идти дальше.

- Жди меня здесь, - шепнула Калвин. Она говорила тихо, но голос казался громким после тихого подъема, когда слышно было только их шаги и дыхание. Калвин пошла дальше одна.

На вершине лестницы была дверца, пара к той, что была внизу, но еще меньше. Она доставала до талии Калвин. Халасаа никак не пролез бы туда. Калвин была высокой, но худой. Она сможет протиснуться.

Она думала, что будет заперто, но дверь открылась. Она согнулась и заползла в проем.

Солнце ударило ее, как молот. Она оказалась на крыше самой высокой башни Дворца паутины, высокого тонкого шпиля, который она видела в первый день, который пронзал небо, будто игла. За белизной Дворца была со всех сторон красная пустыня, до горизонта тянулось чистое синее небо.

Крыша была в три шага шириной. Невысокая стена была по краю, до колен Калвин. Солнце жгло крышу, сделало ее белой, и у края было немного тени. В тени лежал ребенок.

Его судно неслось по волнам Внешнего моря. Прошлой ночью Дэрроу миновал западный берег Балтимара, видел там огни. Теперь только открытый океан был между ним и империей Меритурос. Когда-то он клялся, что не вернется. Но его тянули две вещи, пока луны двигали воду. Одна из них была высокой девушкой с темной косой. Другая была в его кармане. Он держал рукой румпель, пока другой теребил кольцо с рубином, крутил его, пока не стер пальцы. И даже тогда он не мог отпустить кольцо.

Испытание изменило повседневную жизнь мальчика. Он уже не ел и не спал с младшими детьми, а жил в другой части Дворца, на западной стороне, где было жарко днем. Даже три года спустя он знал, что это было ошибкой, что безопасность он купил за фальшивые монеты. Он ждал, что в любой миг его назовут трусом и обманщиком. Он узнал, что случалось с детьми, провалившими Испытание, тем, кому хватало умений, но не хватало послушания. Их отсылали на север, во Дворец паутины, и приносили в жертву. Девочки, которые редко попадали в Черный дворец, всегда оказывались упрямыми, их отсылали без исключений. Детьми волшебники платили за уединение. Они заключили сделку: в обмен на детей волшебники будут защищены в Хатаре, чтобы развивать магию и оберегать свое тайное мастерство.

Мальчик стал понимать братство волшебников и их связи. Он видел их страх мира снаружи, их верность традициям, древнему учению, что они оберегали. И он тоже радовался своему дару. Один из старших волшебников говорил ему:

- Снаружи не свобода. Свобода тут, в стенах. А? Понимаешь, мальчик? – и он понимал.

Мальчик не знал, что случалось, когда дети попадали во Дворец паутины, какой была их жертва. Он надеялся никогда не узнать, ведь мятежных подростков наказывали, хоть он мог подумать, что Испытание дало ему безопасность навеки. Но были пределы. Когда у мальчиков менялись голоса, и их считали мужчинами, их уже не отправляли во Дворец паутины.