— Так что ж мы теперь станем делать? — спросила Матита по пути домой.

— Теперь, когда я стала певицей. нечего беспокоиться! Я всегда заработаю на жизнь.

Увы, все оказалось не так просто. Господин Коломб мне это объяснил. Он верил, что я могу стать певицей, и отправил в Париж, в солидную фирму, выпускавшую пластинки, магнитную ленту, на которой были записаны песни моего еще скромного репертуара. Однако ожидать скорого ответа не приходилось, тем более что наступило уже время отпусков и каникул.

Каникулы… И вдруг меня точно осенило. Через несколько дней я сообщила Франсуазе новость:

— Чтобы заработать немного денег, я поступила на работу в летний лагерь «Стрекозы».

— Как это тебе удалось?

— Прежде всего, я сама у них не раз отдыхала, затем я самая старшая в многодетной семье, а ко всему еще у меня хорошие рекомендации! Вот здорово! Я буду учить детей пению!

В отличие от фабрики по изготовлению конвертов Касса семейных пособий располагала нужными средствами. Лучшее тому подтверждение: в том году открыли новый летний лагерь в Рошфор-дю-Гар. Там-то я и встретилась со своими маленькими «извергами».

В то лето я еще не слишком подросла, и некоторые из моих подопечных были на голову выше меня ростом. За ними за всеми укоренилась репутация трудновоспитуемых. Но я хорошо понимала, почему они были такими. Они росли в неблагополучных семьях. Их беды были теми же, что и у обитателей «Чикаго»: нужда в деньгах, безработица, пьянство, жившие в разводе родители, нелады в семье — словом, все передряги, которые (кроме постоянной нехватки денег) обошли стороной нашу семью, где всегда царила любовь. У нас все имели равное право выражать свое мнение — и родители, и дети. Мне следовало придерживаться той же тактики, если я хотела завоевать доверие ребят и добиться, чтобы они были со мной откровенны. У Матиты все сложилось проще: она поступила воспитательницей в младшую группу детского сада. Мне же приходилось иметь дело с девочками и мальчиками 10–12 лет. Их называли грозой школы. Возможно, я бы с ними не справилась, если б меня не окружал некий ореол победительницы «Песенного турнира». Разумеется, они не желали соблюдать «тихий час», утверждая, что это годится только для малышей. Мы посвящали это время пению. Я разучивала с ними «каноны».

У меня было 30 воспитанников. Из них можно было составить недурной хор. Лед был сломан, установились добрые отношения. Мне даже доводилось выслушивать их откровенные, порой драматические рассказы: то грубиян отец измывался над женой; то мать, бросив детей, уезжала с другим человеком; то в семье кто-то тяжело болел и даже умирал… А иные с отчаянием признавались, что не понимают, для чего стоит жить. У меня было немногим больше житейского опыта, чем у них. Но я могла, по крайней мере, убедить их в том, что счастье существует. А пока я учила их петь.

Продюсер Джонни Старк разглядел в девятнадцатилетней Мирей Матье огромный талант

Много лет спустя, выступая в Мексике на телевидении, я встретилась там с француженкой-гримершей; ее звали Мари-Жозе.

Она спросила меня:

— Вы меня не помните? Я отдыхала в летнем лагере «Стрекозы»…

Это была одна из моих прежних воспитанниц. Она приехала к своемудяде, который обосновался в Мексике и сделал там карьеру. Всякий раз, когда я опять оказываюсь в Мексике и снова попадаю на телевидение, то без страха отдаю себя в ее руки: она превосходная гримерша.

Разумеется, в начале своей карьеры я гримировалась сама. Я испытываю истинное удовольствие, «работая» над своим лицом. Говорят, что монахов узнают по клобукам; поначалу мне казалось, что артистов узнают по гриму. С тех пор я свое мнение изменила. Видимо, моя приверженность к гриму в юности была своеобразным ребяческим протестом против запрета отца, упорно не позволявшего нам красить губы и румяниться. Теперь он молчал, понимая, что я гримируюсь «для сцены». Его неосуществленная мечта стать певцом воплощалась во мне.

Осень 1964 года тянулась для меня как долгая зима. Господин Коломб предложил мне принять участие в нескольких гала-концертах в различных местах. Папа не возражал.

— Это поможет тебе быть в голосе. Нельзя допускать, чтобы он слабел!

При одной мысли, что мой голос может зазвучать хуже, меня охватывал ужас. Папа объяснил мне, что над голосом надо постоянно работать, его надо беречь и лелеять. И я твердо решила делать все, чтобы мой голос ничуть не ухудшился.

Перед моим выступлением на «Турнире» тетя Ирен дала мне свои румяна и тени для глаз. Теперь для «моих» гала-концертов я уже сама покупала себе косметику в магазине «Дам де Франс». Тут у меня просто разбегались глаза. Я колебалась, что выбрать: ярко-красные или бледно-розовые румяна, голубые или ультрамариновые тени; я без конца прибегала к советам полной белокурой продавщицы, которая вполне могла служить витриной магазина: лицо ее было раскрашено во все цвета радуги. Она была яростной поклонницей «Песенного турнира», и потому я стала ее излюбленной клиенткой: она даже обращалась ко мне на «ты». Теперь, когда я возвращалась домой с целым набором косметики, папа не делал мне ни малейшего замечания: никто в семье не сомневался в успехе моей удачно начавшейся карьеры.

Однако на втором этаже мэрии, куда я чуть ли не каждый день наведывалась за новостями, начинали уже беспокоиться. Господин Коломб звонил по телефону Роже Ланзаку, стремясь добиться моего участия в «:Теле-Диманш»[2] — это была самая популярная передача, в которой участвовали самодеятельные певцы со всех концов Франции.

— Эта девочка, Мирей Матье, одержала блестящую победу на нашем городском конкурсе; она вполне могла бы достойно выступить и в общенациональном конкурсе.

— А он что говорит?

— Говорит, что им деваться некуда от желающих принять участие в конкурсе. Так что раньше 1966 года попасть туда нет никакой надежды.

Когда же господин Коломб вторично позвонил Роже Ланзаку, тот вышел из себя:

— Я же вам сказал — до 66-го года ничего не получится!

Ждать еще почти два года. Да это же целая вечность! Безрадостная пустая жизнь, унылая, как высохшее русло реки. А ко всему еще рассеялись и последние смутные надежды, когда пришел ответ из фирмы, выпускавшей пластинки, куда мы тоже обращались. К сожалению, ответ был отрицательный.

— А что они пишут, господин Коломб?

— Им, видишь ли, нужно нечто незаурядное.

Стало быть, по их мнению, я заурядная? От этой мысли у меня долго щемило сердце.

— Побольше терпения, милая моя Мими, — уговаривал меня господин Коломб. — А пока ты будешь петь в парке, где устраивают выставки.

Я извлекла на свет божий свое черное платье и туфли на высоких каблуках. Косметику я приносила на концерты в школьном портфеле. Госпожа Кольер раскладывала ноты и усаживалась за пианино. На концерты ходила главным образом молодежь. В первом ряду устраивалось семейство Матье в полном составе, сплоченное, как болельщики любимой футбольной команды. Неизменно присутствовал и мой болельщик Мишель.

— Никак он не отстанет! — сердилась Матита. — Он тебе нравится?

— Он довольно мил.

У Мишеля был громкий голос. Он всегда первый кричал: «Браво, Ми-рей!», заражал своим восторгом публику, которая в большинстве своем увлекалась поп-музыкой.

— Что оно представляет собой, это йе-йе? — возмущался отец. — Всего лишь дань моде. Всякая мода проходит. А ты, ты поешь песни не-пре-хо-дя-щи-е!

Однажды за кулисы пришла очень высокая девушка, звали ее Морисетта. Я не видала ее после окончания школы, где она была капитаном нашей баскетбольной команды.

— Морисетта, милая! Кажется, ты еще подросла!

— Дело не в том, Мими!… Ведь теперь-то мяч в корзинку забросила ты!

Баскетбольная корзинка. Сколько я о ней в свое время мечтала! Я приходила в отчаяние от того, что так мала ростом, и от того, что постоянно слышала одни и те же слова: «Как она медленно растет, ваша девочка! Она у вас ничем не больна?» — «Да нет же, какие глупости, — сердилась мама. — Поглядите на меня, мы с ней из одного теста!» — «Ну, нет! Вы гораздо выше, госпожа Матье!» — «Но я уже перестала расти, а она еще нет!» Не раз Морисетта меня утешала: «Знаешь, ведь это даже хорошо быть маленького роста! Когда нас в школе фотографируют, ты всегда в первом ряду! А во время игры в баскетбол тебе ничего не стоит проскользнуть вперед, схватить мяч, перекинуть его мне, а уж я заброшу его в корзинку!»