Этот прием действовал безотказно. И я даже примирилась с тем, что мала ростом. Папа, наслушавшись в тот вечер неумеренных восторгов Морисетты, не уставал повторять:

— Это про мою дочку сказано: мал золотник, да дорог!

Как могла я сомневаться в своем будущем, когда все вокруг верили в меня?!

Господин Коломб вручил мне 200 франков, и Матита, округлив от изумления глаза, воскликнула:

— Представляешь! Двести франков за четыре песни! Столько же, сколько ты зарабатывала на фабрике за две недели!

— Да, это верно.

— Тогда почему у тебя такой озабоченный вид?

— Но если я буду давать всего два концерта. я заработаю за год меньше, чем получала в месяц, делая конверты!

К счастью, господин Коломб уже через две недели пригласил меня участвовать еще в одном гала-концерте. И, как всегда, в первом ряду сидели мои верные слушатели — вся семья Матье, а позади, стараясь казаться незаметным, пристроился Мишель.

Я по-прежнему не хотела, чтобы он приходил ко мне за кулисы. Чем это объяснить? Там было очень тесно, всюду стояли и лежали инструменты, взад и вперед сновали люди. Я из-за своего небольшого роста не привлекала к себе внимания, была, как говорится, застегнута на все пуговицы, тщательно причесана и загримирована — так мне, по крайней мере, казалось — и готовилась выйти на сцену с неподвижным, как у манекена, лицом, пытаясь скрыть владевшие мною волнение и страх. Для того чтобы их победить — я чувствовала, я знала это, — мне нельзя было даже оглянуться, нужно было оставаться предельно собранной, не позволяя себе ни на миг расслабиться. Приход Мишеля, желавшего меня подбодрить, быть может, даже дружески обнять, напротив, лишил бы меня присутствия духа, твердости, неуязвимости. Но как ему все это объяснить, не показавшись капризной гордячкой? Поэтому я просто сказала, что за кулисы он приходить не должен. После концерта меня тесным кольцом окружали и всецело завладевали мною члены семьи, так что бедняге Мишелю оставалось только издали выражать бурной жестикуляцией свой восторг. Должна признаться, что я различала его голос, когда он — правда, вместе не с сотнями, а всего лишь с двумя десятками приятелей — громко кричал: «Браво, Мими!»

Однажды в конце февраля я, как обычно, поднялась на второй этаж мэрии и узнала там потрясающую новость.

— Мими! Полный порядок, все удалось! Ты едешь в Париж! Примешь участие в «Теле-Диманш»! В рубрике «Игра фортуны»!

— Когда это будет?

— Тебя решили прослушать на предварительном отборе самодеятельных певцов 18 марта. Так что выедешь поездом 16 марта.

Легко сказать, поездом! Я еще ни разу в жизни не ездила по железной дороге. В летние лагеря на каникулах нас отвозили автобусами. Господин Коломб объяснил мне, что билет купит мэрия.

— А как с билетом для тети Ирен (мама нянчила Беатрису, которой было всего десять месяцев)?

— На второй билет у нас нет денег, но кто-нибудь из авиньонцев наверняка поедет в столицу тем же поездом, что и ты.

И действительно, моим спутником оказался отставной полковник: он отправлялся на съезд кавалеров ордена Почетного Легиона. Все в нем было на редкость «респектабельно»: седые усы, заметное брюшко, трость и, разумеется, орденская ленточка. Кстати сказать, он входил в состав нашего комитета по проведению празднеств.

— В поезде не разговаривай ни с кем, кроме полковника Крюзеля… и то, если он сам с тобой заговорит! — наставляла меня мама.

— Для того чтобы не заблудиться, возьмешь такси, прямо на Лионском вокзале! — посоветовал отец.

— Не потеряй пятьсот франков, которые дал тебе господин Коломб, — шепнула Матита. — Ты их надежно упрятала под лифчик?

— Позвонишь нам от Магали, как только доберешься до нее.

Магали Вио, молодая женщина из Куртезона, расположенного вблизи Авиньона, работала в Париже в рекламном агентстве. Ее мать была пианистка, и мама заранее предупредила ее о моем приезде; Магали обещала меня приютить в своей двухкомнатной квартире. У меня было с собой немного вещей: черное платье, набор косметики, ноты четырех песен и туфли на высоких каблуках. Увидев меня на вокзале с большим чемоданом — в нашем семействе пользовались им при переезде на другую квартиру, — полковник спросил: «Вы едете надолго?» — «Я и сама не знаю».

Ведь я ехала петь, и, как знать, быть может, со мной подпишут контракт. На перроне — поезд отходил в 13 часов 13 минут, что показалось мне счастливым предзнаменованием, — мама, Матита, Кристиана и все остальные плакали так горько, словно не надеялись меня никогда больше увидеть. Полковник поднял мой чемодан, чтобы положить его в сетку для багажа, и воскликнул:

— Господи, до чего же он легкий! У вас там внутри не густо!

— Если мне что понадобится, я куплю в Париже!

Я еще не думала, что мое имя будет венчать афишу, как выражается Азнавур, но мне уже казалось, что моя жизнь «развернется, как прекрасный веер». Папа поднялся в вагон и крепко, очень крепко обнял меня.

— Ты им там покажи в Париже, как поют у нас в Авиньоне!

— Господин Матье, вам придется приобрести для себя билет! — пошутил полковник.

Отец вихрем выскочил из вагона, и тут я увидела на перроне Мишеля. Он не решился подойти к нам… но пришел проводить меня вместе с Морисеттой и моими подружками с фабрики вместе со своими мамашами. Были тут Франсуаза Видаль и ее мать, которая меня так хорошо причесывала. Пришли даже приятели моих братьев. Из рук в руки передавали букет цветов, который, в конце концов, просунули мне в окно вагона.

У поезда оказался и репортер, освещавший наш «Турнир». «Ну как, сильно волнуетесь?» — спросил он. Поезд уже трогался, и я только успела ему крикнуть: «Честное слово, нет!»

Это была сущая правда. Будь у меня даже время, я бы ничего больше сказать не могла! В мечтах я уносилась навстречу великому счастью, мерный стук колес меня убаюкивал, а мелькавший за окном пейзаж приводил в восторг. Малыши, которые с детства ездят в поезде, так привыкают к этому, что, выросши, не испытывают ничего похожего на опьянение, овладевшее мной.

Итак, впервые в жизни я была одна, была свободна. Мне еще даже не исполнилось 19 лет.

Конечная станция. Париж. Полковник сказал мне: «До свидания, крошка Матье, и всяческой удачи!» — и тут же исчез, окруженный однополчанами. Я осталась одна, предоставленная самой себе, и присоединилась к очереди ожидавших такси на площади Лионского вокзала, который показался мне таким же огромным, как Папский дворец. Я не решалась оглядываться по сторонам, боясь привлечь к себе внимание. С непринужденным видом знатока я назвала таксисту адрес: «Улица Абукир» и с удивлением услышала в ответ: «А вы ведь нездешняя!»

Папа настойчиво советовал мне не разговаривать с незнакомыми людьми, но к шоферу такси это не могло относиться, и я спросила: «Как вы об этом догадались?» — «Это немудрено — по акценту!» — «Вы тоже говорите с акцентом!» — «Я? Ничего подобного! Я родился в Париже!»

Я не стала с ним спорить, вспомнив, что папа не велел мне ни с кем вступать в разговоры. Но меня не покидала мысль о том, что парижане — люди не слишком приветливые. И от этого мне стало не по себе. Я старалась не показывать виду, как меня удивляет все, что открывалось моим глазам. Вдоль берегов Сены было полным-полно букинистов. Там, где у нас торговали бы дынями, парижане продавали книги! Стало быть, они много читают и очень образованные? Хорошо же я буду выглядеть среди них со своим убогим школьным аттестатом! Мне стало совсем тоскливо, когда мы приехали на улицу Абукир. Сама не знаю, почему я ожидала, что увижу широкий проспект. На самом же деле я очутилась на узкой улице перед громадным зданием; шофер пояснил: «Здесь помещается большая газета. — и взял мой чемодан. — В нем, видать, не слишком много вещей! Зачем вам понадобился такой сундук?» — «Именно для того. чтобы набить его доверху!»