Я больше всего тревожился за молодежь. С легкой руки «Кости» ребята часто шли на ненужный и опасный риск.

Вот, например, выпустили листовку. Всего целесообразней расклеить ее на местах, где реже бывают немцы и где листовку сможет прочесть большое количество советских людей. Но «Костя» любил блеснуть своим молодечеством и с риском для себя расклеивал листовки там, где они, по существу, приносили наименьшую пользу, - на дверях гестапо, в полицейских участках. Однажды ребята умудрились забросить «Вести с Родины» в кабинет самого градоначальника.

Это было очень смело, но зачастую немцы узнавали о появлении листовки раньше, чем советские люди, и, разъяренные, бросались на розыски подпольщиков.

Горком партии предупредил «Костю» и Хохлова о том, чтобы ребята не слонялись зря по городу, и запретил им устраивать вечеринки, не имевшие отношения к нашей работе.

«Костя» был очень недоволен «вмешательствам» горкома в дела молодежной организации, но, к сожалению, очень скоро мои опасения подтвердились: 7 декабря у комсомольцев произошел крупный провал.

Накануне Борис Хохлов вместе с «Костей» были у меня. Мы обсуждали план работы молодежной организации на декабрь. Наметили несколько диверсий, в том числе взрыв боеприпасов в совхозе «Красный». Я передал «Косте» написанную мною листовку о зверствах немцев в Крыму и просил срочно ее отпечатать.

Листовка эта была написана вот по какому поводу.

Обычно немцы избегали открыто говорить о партизанах, скрывали их подрывную работу и старались убедить мирное население в том, что партизаны уничтожены. Но с ноября 1943 года партизаны настолько чувствительно стали беспокоить немецкое командование, что гестапо пришлось развернуть в печати широкую пропаганду, [221] призывая население к активной борьбе с партизанами и обещая предателям высокую награду.

Чтобы озлобить румын против партизан, немцы устроили гнусную провокацию.

С вещевого склада на Салгирной улице, где работали штрафные румыны, несколько человек было отправлено якобы на прочес леса. Вскоре этих румын привезли убитыми, с выколотыми глазами, отрезанными носами и губами. Обезображенные трупы немцы выставили на обозрение как доказательство «партизанских зверств» и выпустили соответствующее воззвание по всем городам Крыма.

Об этом- то мы и решили написать в листовке.

«Костя» ушел раньше, а мы с Борей еще долго разговаривали. Помню, в этот вечер я велел ему прекратить прием комсомольских членских взносов; до сего времени он сам ежемесячно принимал их и расписывался в комсомольских билетах. Мы договорились об установлении кличек всем членам молодежной организации, условились встретиться через два дня, когда. «Павлик» вернется с почтой из леса.

О том, что случилось в эту ночь, я узнал от матери Бориса - Софьи Васильевны Хохловой.

Вечером Ваня Нечипас принес к ним на квартиру крупный шрифт для заголовков к листовкам. Мать знала о подпольной работе сына. Она спрятала шрифт. Борис после ужина запер дверь и написал отчет о работе комсомольской организации, чтобы с очередной почтой отправить его в лес.

В комнате было тепло. Софье Васильевне посчастливилось раздобыть угля на целых три дня. Горела коптилка. Перед сном Боря достал маленькую книжечку в красной обложке.

- Послушай, мама, я почитаю тебе о настоящих героях.

- Почитай, сынок.

Борис прочел ей о боевых делах «Молодой гвардии» в Краснодоне.

- Видишь, мама, какие бывают настоящие комсомольцы! Пытали их страшными пытками. Все погибли, но изменниками родины не стали. Мы тоже будем бороться, как Олег и его товарищи. [222]

- Это правильно, Боря, - мать прослезилась, - но я не хочу, чтобы вас постигла такая же страшная участь.

- Не бойся, мама, мы связаны с лесом. В случае опасности - уйдем к партизанам.

Боря долго разговаривал с матерью, мечтал, как с приходом Красной Армии уйдет на фронт добивать фашистов, а после войны будет учиться.

Он лег поздно ночью.

Софья Васильевна, как всегда, осмотрела ящики стола, вынула принесенный Нечипасом шрифт, разные записи Бори, взяла со стола брошюру о краснодонцах. Спрятала все это в старый валенок и засунула его под свою кровать. Потом прилегла, не раздеваясь, но заснуть не могла: судьба краснодонцев ее очень разволновала.

Она встала, осторожно подошла к сыну. Он улыбнулся:

- Спи, мама.

- Ты ведь тоже не спишь. - Мать подсела к нему на кровать. - У меня сердце болит. А вдруг с вами случится то же, что с теми комсомольцами?

- Ой, мама! Что ты заладила: «случится, случится»! Ничего с нами не будет, все у нас хорошо. Я уж тебе говорил: в случае чего - уйдем в лес.

- А если не успеете?

- Успеем, - уверенно ответил Боря. - Разбуди меня пораньше. Мне нужно пойти в одно место, а когда вернусь, будем завтракать.

Софья Васильевна легла. Чтобы не волновать сына, она притворилась спящей, но заснуть так и не смогла. Все прислушивалась.

Наконец в щель ставни пробилась серая полоска рассвета. Софья Васильевна встала и принялась за уборку комнаты.

Вдруг она услышала тяжелый топот на лестнице и в коридоре. Сердце у нее сильно заколотилось.

Постучали. Она открыла дверь и оцепенела: немцы. Они ворвались в комнату.

- Где Хохлов? - крикнул один по-русски, размахивая пистолетом.

Боря зашевелился и открыл глаза.

Немец бросился к Борису, сорвал с него одеяло и [223] схватил за кисть правой руки, видимо опасаясь вооруженного сопротивления.

Но у Бори ничего не было. Немец взглянул под подушку, под матрац, под кровать.

- Быстро одевайся, - приказал он Борису и вместе с другими гестаповцами начал обыскивать комнату.

Выбросили вещи из шифоньера, сундука, из ящиков, но на валенок под кроватью Софьи Васильевны не обратили внимания.

Борис хотел снять с вешалки пальто. Один из немцев оттолкнул его, схватил пальто, вывернул карманы, прощупал подкладку и только тогда бросил его Борису.

Софья Васильевна выбежала за ними в коридор. Окруженный немцами, Борис спускался по лестнице. Он обернулся к матери, улыбнулся и спокойно сказал ей:

- Ничего, мама, ничего…

Мать бросилась в комнату, надела башмаки, выскочила на улицу. Около дома уже никого не было.

Об аресте Бориса я узнал в тот же день от «Кости».

Я старый подпольщик, много в жизни пережил, но не могу описать, как мне было тяжело, как невыносимо было думать, что вот сейчас, в эту минуту, совсем недалеко от меня мучается под пыткой этот чудесный, жизнерадостный мальчик.

В тот же день я узнал, что провалы в молодежной организации продолжаются.

Утром крытый грузовик остановился около дома Лиды Трофименко, о которой с таким восторгом всегда рассказывал Борис.

Из машины вылезли гестаповцы. Четверо остались охранять выход, трое вошли в дом.

Лиды Трофименко, к счастью, не было дома. В этот день она ушла на работу раньше обычного. Дома была ее мать и две младшие сестры.

- Лида здесь живет? - спросил один из гестаповцев.

- Да, - кивнула мать, - но ее нет. Она ушла на работу.

- А кто это? - гестаповец указал на девушек.

- Это мои младшие дочки.

- Которую из них зовут Зоей?

- Зои у нас в семье нет. [224]

- А может, есть Зоя? Вспомните! - немец испытующе глядел на девушек и на мать.

Мать Лиды хорошо знала комсомолок-подпольщиц Зою Рухадзе и Зою Жильцову, но ответила твердо:

- Такой я не знаю.

- Вот как? И Лиды нет. И Зои не знаете. Заберите их! - приказал гестаповец солдату, показав на девушек. - А где Лида работает?

- Где-то на главной улице. Где точно - не знаю, - сквозь слезы ответила мать.

Гестаповцы сделали обыск, ничего не нашли, забрали девушек и уехали.

Как только немцы скрылись, мать, не помня себя от горя, побежала на работу к Лиде. Она вызвала ее в коридор и передала, что сестры арестованы.

Лида бросилась к своему столу. В ящике вместе с казенными бумагами у нее была спрятана карта с обозначением дороги в лес и несколько записок с разведданными, полученными от членов группы. Все это она бросила в горящую печь.