Вова Енджияк был решительным и хладнокровным парнем, но когда немцы заглянули к нему в яму и он ясно услышал их дыхание, он почти окаменел. Он даже не мог бы сказать, сколько прошло времени, когда услышал голос Бориса:

- Идем. Все в порядке.

Енджияк пришел в себя и подал Борису ящик с гранатами.

- Захватим. Пригодится.

Только к трем часам утра они добрались до дома Ериговых.

Маргарита Александровна, конечно, не спала. Она затопила плиту, стала сушить одежду ребят, спрятала их оружие и ящик с гранатами. Она понимала, что ребятами в эту ночь сделано что-то очень большое и опасное, и радовалась, что в этом деле участвовал ее сын.

Утром мне сообщили, что мины заложены и взрыв ожидается около трех часов дня.

Но назначенный срок прошел, а взрыва все не было.

В тот же день, когда стемнело, Толя, Вася Бабий и Ланский отправились на новую диверсию. Они вышли за город, к железной дороге, и, прячась от патрулей, километра [243] два ползли по грязи и снегу вдоль полотна. Ждали эшелон, чтобы подложить под рельсы мину. Им не повезло: ни один поезд не прошел.

И вдруг в совхозе «Красный» взвился сноп огня и раздался оглушительный взрыв. Снаряды и мины рвались с такой силой, что до ребят долетели осколки. Позднее мы узнали: взорвались три штабеля - именно те, в которые были заложены магнитки.

Глава пятнадцатая

Перед принятием клятвы от подпольщиков мы провели тщательную проверку всех членов организации. Я установил, что есть люди неустойчивые и трусливые. Нашлись такие даже среди руководителей групп.

В деревне Кичкине, например, патриотической группой руководил некий Вахрушев, по кличке «Журавлев». В ноябре он сообщил нам, что наладил связь с Севастополем и может организовать взрыв в севастопольских доках. Через Васю-сапожника мы передали ему две мины. Однако оказалось, что надежной связи с Севастополем у Вахрушева не было. Мины долгое время валялись у него. Потом, с неизвестными нам колхозниками, Вахрушев отослал их в Сарабуз «Савве». Не предупрежденный, «Савва» принял колхозников за провокаторов и заявил, что если они немедленно не уберутся, он донесет о них в полицию. Напуганные колхозники поспешили скрыться. Мины пропали.

Выяснились и другие факты. В пьяном виде в компании случайных людей Вахрушев хвастался, что связан с партизанским штабом. Кроме того, он начал собирать среди патриотов пожертвования для партизан и собранные деньги присвоил.

Пришлось исключить Вахрушева из подпольной организации. Но исключать в условиях подполья - сложно и опасно. Я объяснил Васе-сапожнику и Филиппычу, которые были связаны с Вахрушевым, как нужно от него законспирироваться. Они сказали Вахрушеву, что связь с партизанами утеряли и больше в подполье работать не хотят: боятся рисковать. Вахрушев долго ходил к ним, [244] называл обоих трусами, но товарищи свою роль выдержали и связи с ним не возобновили.

Другой случай произошел в деревне Азат, где у нас тоже имелась подпольная группа. Руководил этой группой член партии, бывший инструктор Симферопольского горкома ВКП(б) Сергей Ованесьян, работавший под кличкой «Сергей Азатский».

У одного из членов группы жандарм обнаружил бежавшего из лагеря военнопленного. Начались аресты. Жандармы пришли и за Ованесьяном. Его в это время не было дома. Они сказали жене, чтобы Ованесьян явился в полицию.

Группа Ованесьяна работала под непосредственным руководством «Саввы», который сейчас же сообщил мне с случившемся. Я дал указание, чтобы Ованесьян немедленно перебрался в Симферополь, а отсюда мы переправим его в лес.

Однако Ованесьян моих указаний не выполнил. Он явился в полицию и был арестован. Через некоторое время его освободили. Из организации он был исключен. Подпольщики законспирировались от него так же, как и от Вахрушева.

Были у нас люди, напуганные немецким террором, иногда проявлявшие малодушие. Таких людей мы не могли сразу отталкивать от себя. С ними приходилось работать. Часовщик «Валя», например, активно проявил себя в подпольной организации еще до моего прихода в Симферополь. У него бывали Гриша Гузий и Женя Островская. Для штаба партизан он собрал пишущую машинку, сообщал разведданные и выполнял много других заданий.

Но однажды, вызванный к Филиппычу за получением литературы, он почему-то струсил и на глазах Филиппыча начал бросать в горящую печь листовки и газеты, приговаривая: «Это гроб, пусть горит!» Филиппыч насилу успокоил его, но все же «Валя» в тот раз с собой литературы не взял, и она осталась у Филиппыча.

С «Валей» я был связан непосредственно. Жена и сын его были тоже членами подпольной организации. Мне пришлось основательно с ним поговорить, и в дальнейшем ничего подобного с ним не случалось.

Газет и листовок на русском, немецком, румынском, татарском языках подпольный центр присылал достаточно [245] и наши патриотические группы успешно распространяли их среди населения и в воинских частях. Но диверсанты были недовольны: нехватало взрывчатых веществ. Однажды «Муся» пришла ко мне очень огорченная:

- «Хрен» меня опять выругал: «Давайте больше мин!» Он прямо бесится от досады. Вот, прочитайте его письмо подпольному центру. Нет, я вам сама прочту. Может быть, и мне немножко легче станет, если вас поругает.

Из потайного кармана палью она вытащила свернутый вчетверо тонкий листок бумаги, исписанный мелкими печатными буквами, надела пенсне и начала с выражением читать:

«Здравствуйте, дорогие товарищи!

В сегодняшней моей записке я хочу немножко быть серьезным и буду ругаться.

Нашему коллективу для выполнения заданий, которые связаны с жизнью человека, абсолютно не нравится ваша работа. Люди желают наносить врагу удар такой, чтобы он был действительно ощутителен. Этого вы не даете делать. А вы обязаны при всех обстоятельствах сделать это. И я не хочу слушать, что вы не можете прислать мне достаточное количество мин, и таких, какие нам нужны. Я несколько раз просил взрыватели с трехчасовой дистанцией, но получил их всего два, и этот капсюль дал огромный успех, о котором я вам уже сообщил…»

- Это взрыв на станции Кара-Кият? - спросил я. Муся кивнула.

«…Последнюю партию из четырех мин я получил с взрывателями шестичасовой дистанции. Я такой работой крайне недоволен. Нам нужны капсюли трехчасовые. С малой дистанцией капсюль делает свое дело в нашем районе, и мы сможем дать точные сведения, что сделано. А с большой дистанцией капсюля эшелоны уходят далеко, и узнать что-нибудь очень трудно. У всех капсюлей время их действия указано неправильно.

Трехчасовые часто приходят в действие только через шесть. О шести - и двенадцатичасовых и говорить нечего. [246]

Вот, дорогие мои товарищи, прошу обратить внимание на вышеизложенное. Если не будут удовлетворены наши требования, буду еще больше ругаться».

- Видите, как он пишет! - сердито сказала «Муся», передавая мне письмо. - Пошлите его в лес. Напишите сами Павлу Романовичу и посерьезней. Без мин я прямо боюсь показываться «Хрену» на глаза.

Мне было очень тяжело это слышать, но что я мог сделать, если из леса опять прислали только десять мин.

- Ну, все? - спросил я «Мусю». - Или еще от себя будете ругаться?

- Пока все. Послушаю, что вы мне скажете.

- Давайте оборудуем здесь свои минный завод.

- Мне не до шуток. Я придумала кое-что. Я пробочником просверлила отверстие вдоль шашки, вставила в него детонатор с запальником и эту шашку вместе с простой толовой запаковала в консервную коробку. Испытала мину на тридцати бочках бензина на нашей улице. Взрыв произошел. Все бочки сгорели и стенку двора основательно разрушило.

- Ну вот, видите, как хорошо!

- Тол-то у меня есть, нет только запальников. Но «Хрен» не хочет мин моего изобретения и требует магниток.

- Ну, ладно. Сегодня у вас день удачный. Получите пять мин.

- Мало, дайте хоть десять. Ну, хоть восемь.

Я засмеялся, - только «Муся» умела так торговаться.