- Своих подстреленных они забрали. Но мне смоглось углядеть одного по дороге отсюда. Вида людского. Глава, руцы, нози, живот. Всё ровно человеческое, токмо о крылах. Крыла мушиные, большие, да прозарные. Сам ростом невелик. Почитай с Раску станет. А лёгок, словно девка малая.

Гудим выпил из фляги, протянутой ему воеводой, и продолжил свой рассказ:

- Это, значит, я его к лесу отволок. На обрате, думаю, сберу. Пошёл далее - вызнаю, думаю, ход на дорогу. Долго шёл, всё по дороге да прямо. Уже и надежду стерял. Но добрался-таки до прямоезжей. А на оной и дюжины шагов не смог ступить. И вовсе там беда творится. Схоронился я за каменем великим и гляжу, а неподалёку с пяток мурашей многоножицу тиранят. Да роста такого великого, что мураши те, как медведь, станут. А многоножица и вовсе быку с повозкой равна будет.

Разведчик вновь припал к фляге. Пока он пил - все четверо с широко открытыми глазами смотрели на него. Горазд потрогал лоб пьющему собрату и, отрицательно помотав головой, пожал плечами. А Гудим напился, отдышался и вновь продолжил:

- Хотел уж было я обойти разящихся, да только глянул на соседний камень, - а там и вовсе чудо страшенное сидит и на меня многоглазье своё пялит. Чудо о многих крылах, великих да прозарных. А клычья с морды торчат во все стороны. Хвост словно чешуя на доспехе чуждом. А ног и вовсе считать не сподобился. Зыркат глазьями на меня, а ходу не даёт. Тады я обрат в лесу схорониться решил. Только шагнуть и смог, как чудо крылатое снялось с каменя и на меня устремилось. Уж я петлял-петлял, ровно беляк от коршуна. Да токмо уйти не сподобился бы. Дюже ловко, да скоро летает сия гадина хвостатая. Едва не словила слёту. Да только и на этого зайца свой ловчий нашёлся. Не ведаю и откудати птица некая слетела, да прямиком на гадину ту. Птица из малых - щегол, а ростом ровно змий, о коем дед Путята сказывал. Змий, что о горах жил, да девок красть на деревню дедову слетал. Так вот, позобатился тот щегол да сидит, позыркивает на меня. А я, знамо дело, в лесу травяном схоронился, а сам поглядываю. Ну, а далече и вовсе жуть пошла. Лисица по самому краю дороги пробежала. Лисица, - терем под брюхом оставит! Порхнула та птаха в мою сторону, да только как перелетела дорогу - вмиг малой стала. Пястью объять можно. Ну, я до вас и поспешил. Людей о крылах, знамо дело, не сыскал. А только вот едва сам дотащился. Стень жжёт пламенем, дак ступать совсем не можно стало.

Гудим кивнул на бедро, над которым сейчас работал Горазд.

- Чевер по запаху тот же самый, что и в краении у Волена. Хотя само краение и невелико, - не отрываясь от раны разведчика, проговорил Горазд.

- Я тоже смекал про чевер. Уж больно жар стень мает. - Гудим улыбнулся Волену и поискал глазами за спинами собравшихся. - Ничего, брат, выдюжим! Потребно ноне, чтобы Первуша...

Разведчик рассмотрел за спинами дружинников покрытое тело воина, и внезапно улыбка осенним листом под порывом ветра слетела с его губ. Гудим отодвинул руку Горазда и, пошатываясь, подошёл к погибшему другу. Он так же, как и воевода до него, встал на колени и, взяв павшего за руку, стал глаза в глаза прощаться с ним.

В маленьком лагере повисла тишина. Горазд вновь взялся за Волена, Раска вертел в руках трофейный шлем, пытаясь его примерить, а Светобор вновь взялся изучать деревянную трубу.

Несложная вещь была выточена из травины, подобной одной из тех, что окружали сейчас отряд. Со жгутом у воеводы вышло затруднение - ничего подобного он прежде не видывал и не ведал, как такое можно было вообще сотворить. Жгут был одновременно похож и на жильную тетиву, и на не окончательно застывшую смолу. Среди принесённых с дороги Гудимом трофеев, была толстая деревянная стрела, раза в два короче трубки. Венчал её металлический и зазубренный наконечник с небольшим шипом, торчащим вверх. Оперение было коротким и чересчур жёстким, выполненным из плотной материи, крашеной в чёрно-жёлтый цвет. Светобор осторожно взял её в руку и, поднеся к глазам, увидел маслянистое нанесение болотного цвета, оставшееся на кончике. Воевода несколько раз воткнул стрелу в землю и, вытерев её об мох, вложил в трубу. Внутри снаряд сидел не слишком плотно, оставляя место для узкого оперения и металлического зубца. Уперев тупой конец стрелы в жгут, воевода несколько раз натянул его, проверяя ход. Стрела двигалась в трубке уверенно, с приятным шорохом, но с небольшим люфтом. Светобор натянул сильнее, слегка приподняв оперённый конец вверх, и железный зубец, царапнув дерево, вошёл в одно из отверстий. Воевода отпустил древко стрелы, и та осталась в натянутом положении и в ожидании смертельного броска.

"Хитро удумали, стервецы". - Цокнул языком воевода. - "Взведи самострел сей, да и посиживай в засаде".

Светобор поднял руку с трубкой, отвёл её в сторону чащи и, нажав большим пальцем на торчащий из дырки кончик зубца, легко спустил стрелу.

"Далече такая стрела не слетит", - подумал воевода, когда снаряд, молнией спущенный с тетивы, скрылся в траве. - "Да и добрый доспех не прошибёт. Но вот сблизи, да по слабо защищённому телу такая чемеритая стрела может смертельную рану принести".

Светобор отложил оружие в сторону и отправился на дорогу к Шибану. Когда они возвращались, то рядом с ними шёл живой и здоровый, последний воин их отряда - Смеян Светлов. Тиверец, как его все называли, улыбался постоянно, и улыбка та всегда отражала его душевное настроение. Сейчас на красивом и сильном лице молодого мужчины скорбела тихая, скованная лёгкой грустью, улыбка. Светобор уже поведал о гибели Первуши.

- А я его лошадь сыскал. Малость поодаль привязал, - проговорил Смеян, подходя к другу для прощания.

Сидевший на земле Гудим обрадовался Тиверцу, и вовсе не удивился тому, что сбежавшую в испуге лошадь, сыскал именно он. Смеяна любили и слушались все лошади, которых только мог припомнить разведчик в многочисленных совместных походах с ним. Да и сам Тиверец отвечал животным добротой и лаской.

Вскоре, собрав вокруг недвижного Волена всех оставшихся в живых воинов своей дружины, Светобор оглядел их пристальным и требовательным взглядом. Он попросил Гудима ещё раз пересказать вкратце историю его хождения на прямоезжую дорогу. После рассказа разведчика наступила тишина, кою осмелился прервать один лишь Шибан.

- Сколь углядником ныне стоял, а ничего подобного не узрел. Зверьё, птицы, букаши какие... все должного размеру. А живности в лесах... тьфу... травах... Одним словом, - великое множество.

- Мнится мне, что, когда сошли мы с дороги прямоезжей, ворожба на всех нас напала. - Печально покачал головой Светобор. - Мурашами малыми мы обратилися. И назад дороги нет, потому как ноне до княжества нам и до зимы теперь не добраться, а вдобавок сожрать нас схочет и любая букава здешняя. Видать, есть где-то черта заповедная, через кою переступишь - мурашом станешь. В том, видимо, пропадшее место и есть.

Сии слова светоборовы тяжким камнем правды легли на каждого слушающего. Волен вновь закрыл глаза от накатившей слабости, Шибан поскрёб затылок, а Раска застыл в изумлении. Воевода зыркнул на него глазами, и паренёк испуганно потянул из-за пазухи обережный клык.

- Ну, вот что, - решительно заговорил Светобор. - В обрат пути нет. Сидеть здесь - какое иное злообстояние высиживать. Следует немедля шествовати во путище. Коли есть тут злые люди - сыщутся и добрые. Да и туман уже иззыбился.

Воевода взглянул на Горазда, - тот кивнул в ответ. Шибан также подтвердил готовность следовать за воеводой.

- Верно. Коней у нас достаёт. Воды во влагалинах травных - хоть отбавляй. Корму и оружия также, - голос стоявшего со скрещёнными на груди руками Смеяна был низок, красив и мелодичен. - Коли тещи далее по обочине, то кого-нибудь да и сыщем. А как сыщем, - всё и вызнаем.

- Верное решение, - кивнул головой Гудим, когда очи Светобора в немом вопросе остановились на нём. - Коли мне не поблазилось, то я ещё побрезгу следы вершника на Страте узрел. На стороне, супротив этой.