- Умно хитрость сдумал, - с улыбкой кивнул он Гудиму. - Надоть спавторить.

Из зарослей показался Шибан. Он, по-медвежьи раздвигая листья, выбрался на дорогу и, подбежав к лежащему на земле воеводе, поднял его на руки и так же, как до этого поступил Волен, отнёс воеводу под сень их нового и необычного укрытия.

Светобор пришёл, наконец, в себя, и тут же тупая боль в голове дала понять ему, что роковой выстрел "упыря" пока ещё не отправил его на встречу с Родом. Воевода открыл глаза: его окружали деревья-травы, полумгла с робкими солнечными зайчиками, что спускались по лучам на листья, и стебли. Он разглядывал диковинные травы, что стволами деревьев стояли подобно лесу его родной стороны. Но, вырастая из земли ровными и прямыми, сии растения разветвлялись к середине большими и широкими листьями, создавая нереально сказочный вид. И эта изумрудно-сказочная картина, вкупе с туманом в голове, рождали причудливые картины и воспоминания. Деревья-травы были не все одинаковые. Были узколистые и тонкостеблевые, были от корня покрытые маленькими листьями и цветами, а были такие, что и вовсе походили на обычные деревья. И от всего этого пышнотравья разливался в воздухе и пропитывал всё и вся - терпкий, дурманящий и одновременно знакомый и неизвестный аромат живой зелени и запах утренней свежести. Все эти деревья-травы Светобор знал с детства. Вот полезный осот, вот красавица лебеда, а вот синецветый василёк, что колышется над всеми травами в поле подобно глазам той, что он любил так давно, именно той, которая была повинна в том, что он оказался здесь...

Светобор вернулся в действительность. Воевода осмотрелся вокруг и увидел, что лежит на собственном багряном плаще, который, в свою очередь, покрывает короткую и мягкую лесную подстилку. Своим видом подстилка напоминала мох, но только очень мягкий и упругий. На мху подле его правой руки лежал его собственный шелом. Воевода взял его в руки и поднёс к глазам. В самом центре налобника виднелась вмятина и глубокая царапина. Кои отлично объясняли присутствие на лбу воеводы большого синяка и уже кем-то заботливо омытой раны. Левой рукой воевода ощупал зерцало - "осердечник" также имел вмятину, но неглубокую, с короткой бороздою от стрелы. Уголок губы Светобора гордо приподнялся: "Не совладать ни одному "упырю" с кованым в Сарогпуле доспехом!".

Но когда воевода повернул голову влево, то его боевой дух омрачился скорбью. Подле него сидел, прислонившись к стеблю травины, Волен. Он был бледен, и веки закрытых его глаз слегка подёргивались. Его обтирал тряпицей Горазд, который сидел к воеводе спиной, не замечая того. За Гораздом воевода увидел лежащего на земле Первушу. От его открытых зелёному пологу чужого леса глаз, у воеводы самого смежились очи. Боль в груди от увиденного вонзилась в сердце старого воина гораздо сильнее, нежели от стрелы вражьей. Она затмила боль в голове и разожгла боль в сердце. Он вновь открыл глаза, и капля крови из ссадины на лбу скатилась по щеке, затерявшись в усах, как его маленький отряд в этих травах. Первуша лежал прямиком на голой земле, и ему уже было всё равно - мох под ним, или же тёплый плащ. В голове лежал его шлем, в ногах - его оружие: меч, расписной саадак, добытый в старой битве, пика и щит. Тело погибшего было укрыто плащом до самой шеи с большой, уже не кровоточащей, раной.

- Недолго маялся. - Горазд заметил, что воевода очнулся и со скорбью взирает на Первушу. - Давно уже Роду ответ держит. Тебя вот только узреть дюже жаждал.

Светобор перевёл взгляд на Волена. Тот открыл свои небесно-голубые глаза и, не мигая, посмотрел на воеводу.

- Волен дюже подранен. Да только кроение сие - не беда. Беда в чевере, что на стреле той зубатой был. - Объяснил состояние варяжича Горазд. - Коли бы вызнать, что это за чевер такой - можно было бы и цельбу верную от порчи-то учинить.

Светобор сел и взял руку Волена в свою. Тот слабо пожал её.

- Где дружина, Володимир? - голос самого воеводы был не сильнее рукопожатия Волена. Голос, отравой коего стала ядоносная стрела скорби.

- Шибан и Раска в дозоре, Гудим в развед отправился. А Тиверец сгинул. - Володимир вернулся к своему целилу, кое накладывал на рану варяжичу. - Я вот остался стражанином при вас.

Воевода подполз к Первуше. Он вытащил холодную руку парня из-под его плаща и, словно в надежде отогреть, крепко сжал её.

- Что случилось, покуда я немог? - Светобор стоял на коленях подле тела Первуши и, держа его за руку, смотрел в открытые его очи.

Воевода прощался с другом. Он глядел в распахнутые всем мирам глаза и мысленно общался с ним. Светобор говорил этим глазам, кои только и могли теперь связывать мёртвого и живого человека. Человека этого мира и человека мира иного. Очи человеческие - колодцы души его, и Светобор пил из этих колодцев. Он общался через них не с игармами и навями, - он разговаривал с самóй бессмертной душой человеческой. Душой, которая была, есть и будет его другом и товарищем верным. Светобор прощался, давал обещания, клятвы и просто негласно разговаривал с Первушей. А Володимир в это время повествовал ему о том, что случилось после того, как воевода потерял сознание.

Рассказал, как Гудим нашёл способ сострелять летунов тех, рассказал, что им удалось сбить двух и ранить одного из них, и что они вышибли бы всех, кабы те не исчезли в тумане. Рассказал, что погиб только лишь Первуша, а серьёзно ранен только Волен, да Гудим слегка. Рассказал, что после того, как атака была отбита, раненый в ногу Гудим отправился разведать путь обратно на дорогу, да и сгинул, а Шибан выставил дозоры и привёл всех коней под защиту трав. А после поведал, что хоть лошадь Первуши и пропала, но со всеми остальными животными всё в порядке. И что вообще странно, что лошадей даже не ранили, хотя могли перестрелять их в первую очередь.

Светобора прервал Раска. Он тихо прокрался к лагерю и присел на корточки подле воеводы.

- Радостно, что ты вновь с нами, воевода, - Раска улыбнулся Светобору. - Туман сильно поредел, но много его ещё на дороге осталось. Вокруг каменья разновеликие, травы малые да сочные, а по ту сторону - лесище трав стоит... ажно, как в сказах бабки Светлуши.

Светобор поднялся, чтобы осмотреться, как вдруг из кустов, противоположных дороге, ввалился Гудим. Он шатался и постоянно держался то за листья, то за стебли трав, что попадались ему под руку. Воевода и Раска усадили его на плащ Светобора. Разведчик сел и устало привалился спиной к стеблю. Левое его бедро было перетянуто жгутом из длинной и крепкой травины, из-под коей сочилась кровь. Гудим бросил под ноги воеводе какие-то предметы. Светобор и Раска присели и принялись разглядывать их. А Володимир взялся за цельбу Гудима.

- Вот, воевода, это всё, что осталось от летунов. Шелом со щёткой, да сечка боевая, да труба самострельная. - Гудим тяжело дышал и говорил короткими фразами.

Шлем в руках у воеводы блеснул начищенным металлом. Его чёрного цвета плюмаж был когда-то чистым, и лоснился далеко не дешёвым мехом. Простой, без особых украс, он нёс лишь гравировку растительного орнамента, да три неведомых Светобору знака. То, что гридь поименовал сечкой, на поверку оказалось не длинным, размером с сулицу, ратовищем, с насаженным на неё железным полумесяцем. Клинок был крайне остёр и на вогнутой стороне имел острый шип, - в палец длинной. Металлическое навершие сечки, напомнило воеводе непропорционально длинные, широкие, шкуросъёмные ножи охотников. Трубка была из дерева, вернее сказать, из стебля травины, но не клееная, а выполненная из цельного куска. Воевода так и не смог узнать породу дерева и те три неведомых знака, что вместе с травами были вырезаны по всей поверхности трубы. Труба была полой и ровной, величиной с локоть взрослого мужа. К одному из её концов был приделан, образовывая петлю, упругий жгут. Жгут с усилием растягивался, но, будучи отпущенным, мгновенно возвращал себе прежнюю форму. Недалеко от жгута, в трубе было небольшое сквозное отверстие.