– Кто вызвал скорую?

Билли выглянул в окно.

– Правящие круги, – мрачно сообщил он, кивнув на дом.

Кто бы сомневался.

– Что он сказал прессе?

– Несколько раз повторил слова «постыдный» и «старческий», а потом я кинул в него туфлей.

– Серьезно?

– Серьезнее некуда. – Билли помахал своей красной замшевой туфлей на толстой подошве. – Думаю, у него фингал останется.

Хани задумчиво отпила чаю.

– Билли, ты сможешь сегодня еще немного подежурить в магазине? Мне нужно кое с кем поговорить.

– Не с тем ли красавчиком-поваром, а, леди? – поиграл бровями Билли. – Такой загадочный, в темных очках.

– Билли, он слепой.

Старика редко чем можно было удивить, еще реже он становился серьезным. Однако слова Хани вызвали обе эти эмоции.

– Черт, как же я не понял. Мой брат ослеп в детстве, – пояснил он, глядя куда-то вдаль. – Ему тогда всего четырнадцать было. Паршивый случай.

– Он еще жив? – не удержалась Хани.

Билли никогда прежде не упоминал о брате.

– Умер лет десять назад. Если думаешь, что я заноза, то ты нашего Лена не встречала. Или Леонарда, как предпочитала его звать наша мама. – Билли широко улыбнулся. – Леонард и Уильям. Билли и Лен. Он вечно втягивал меня в неприятности. – Глаза старика озорно сверкнули. – Тоже дамам прохода не давал.

– Да неужели, – рассмеялась Хани. – Нет, мне не с поваром поговорить надо. – Она глянула на часы. Уже три. – Вернусь через тридцать минут, чтобы ты тоже пошел на день рождения старика Дона.

– Хорошая девочка. – Билли потер руки. – Ты же меня знаешь, никогда не пропущу вечеринку.

В начале восьмого Хани с Халом наконец отправились домой.

– С шестнадцати лет на автобусе не ездил, – признался он еще по дороге в магазин, но сейчас явно чувствовал себя так же неловко и странно.

Хани охотно ему верила. Обычно люди в общественном транспорте сливались в единую массу. Но не Хал. Даже со всей своей анонимностью он все равно выделялся – ну или, может, это Хани так казалось. Хорошо, что час пик миновал, и в автобусе было относительно спокойно.

– Ты умеешь водить? – спросил он.

– Технически да. Хотя я мало садилась за руль с тех пор, как получила права.

Хал отвернулся к окну, обдумывая ее слова. До аварии он обожал водить. Машины. Мотоциклы. Чем быстрее – тем лучше. Легкомысленное отношение Хани к вопросу неожиданно разозлило Хала. Она может сесть за руль в любое время – и не ценит то, что имеет?

– Тебе правда удобнее мотаться на долбаном автобусе? Отираться о немытых подростков и стараться не замечать местных сумасшедших, а не сидеть в машине и самой контролировать ситуацию?

Из-за отчаянного желания ощутить мощь мотора у Хала перехватывало дыхание, а еще отключалось чувство такта. Он пытался успокоиться, заткнуться, но ничего не выходило. Потребность билась внутри, словно разгневанный зверь в клетке. Хал так тосковал по этому. По тому, кем он был – до самого мозга костей. Бенедикт Халлам, адреналиновый наркоман. После аварии он заперся в четырех стенах, потому что, выходя из дома, вспоминал обо всем том, чего лишился. Запах бензина, гортанный рокот выхлопных труб. Хал больше не был тем, кем привык быть, а самое главное – не знал как стать кем-то другим. На него обрушилось столько дерьма. Хватит ли у него сил начать все сначала? Хуже всего, Хал не знал, хочется ли ему вообще пробовать.

– Ты сегодня отлично справился, – ворвался в его мысли голос Хани.

– Я сидел на стуле и говорил другому человеку, что делать. Это вряд ли тянет на подвиг.

Хани тихо рассмеялась.

– Хал, ты даже не понимаешь, что сделал. Без тебя сегодня Стив уволился бы. Тридцать резидентов остались бы голодными, а ветеран войны не смог бы отметить свой день рождения. Можешь думать, что просто сидел на стуле, если хочешь, но как по мне, это и правда подвиг.

– Ага, долбаный Николас Кейдж нервно курит в углу, – проворчал Хал.

– А обязательно все время ругаться? Вообще-то есть и другие слова.

– Я бы пообещал гадский словарь почитать, но уж прости, я, блин, слепой! – рявкнул Хал и сердито сложил руки на груди.

Хани наблюдала за проезжающими за темным окном машинами.

– А мне нравится Николас Кейдж.

– Вот только реальная жизнь – не кино, Хани. У героев не всегда получается всех спасти. Или сохранить зрение, водительские права, жизнь и невесту.

До конца поездки Хани молчала. И до дома тоже – разве что сообщила о наличии на пути бордюра, чтобы Хал через него не навернулся. То, как она замкнулась задолго до ухода к себе в квартиру, сводило с ума.

– Вообще-то невежливо устраивать слепому бойкот.

Хани фыркнула.

– У тебя хватает совести обвинять меня в бойкоте? Да ты просто король игры в молчанку.

– Как же я низко пал. От Николаса Кейджа до короля молчанки, – попытался умаслить ее Хал.

– Я пойду, – сообщила она бесцветным голосом. – Спасибо за помощь.

Хани говорила как учитель, благодарящий главу родительского комитета. Вежливо и отстраненно. Халу это жутко действовало на нервы. Он вставил ключ в замок, услышал, как Хани ушла к себе… и вытащил ключ обратно.

– Что я сделал? – крикнул он, подходя к ее двери. – То ты зовешь меня героем, то психуешь. В чем дело?

Хани открыла и спокойно заметила:

– Ты никогда не говорил о своей невесте.

В ее голосе прозвучал невысказанный вопрос.

– И что?

– Вообще-то должен был.

– Я что-то пропустил? Да, у меня была невеста. Теперь нет. В чем проблема?

– Почему вы расстались?

– Хани, блин, ты что, подрабатываешь в испанской инквизиции?

– Я простой вопрос задала.

Он провел рукой по волосам.

– Ладно. – Расправил плечи, сложил руки на груди. – Ладно. Мы должны были пожениться. Следующим летом, если тебе нужны все подробности.

– А теперь передумали?

– Она не захотела выходить за слепого.

Хани резко вдохнула, и Хал ощутил укол совести, что выставил Имоджен какой-то Круэллой де Виль. Правда была сложнее и не столь прямолинейна. Авария послужила катализатором, лакмусовой бумажкой. Но расстались они из-за того, что произошло потом. Хал остался человеком без выбора, а Имоджен пришлось принимать тяжелое решение.

Он не мог ее винить. Хотя пытался. Хал проехался по ней так же, как по всем в своей жизни. Друзьям, родным – всем. Они не могли понять, что с ним творится, и в какой-то момент их доброе отношение переросло в снисходительность, особенно у Имоджен. Она пыталась приспособиться к вынужденным переменам, но прежнюю яркую богатую жизнь словно метлой вымели. Остались лишь осколки разбитого мужчины. Имоджен была не виновата. Она влюбилась в одного человека, одну жизнь – и вдруг оказалась с кем-то совершенно другим. Большой вопрос, кто кого в итоге бросил. Горькая правда заключалась в том, что они так и не смогли справиться.

– Хал… прости, – сказала Хани. – Мне не следовало лезть.

– Так зачем полезла? Почему это так важно?

Она стояла так близко, что Хал слышал ее неглубокое дыхание и ощущал знакомый аромат шампуня.

– Честно? Не знаю. – Хани тяжело вздохнула. – Может, и неважно. Просто иногда мне кажется, будто мы сто лет друг друга знаем, а потом понимаю, что это совсем не так.

Грусть в ее голосе эхом отдалась в его душе.

– Угостишь меня кофе? – спросил Хал.

Она стояла слишком близко, чтобы не коснуться. Он погладил ее шелковистые волосы.

Хани ничего не ответила, лишь чуть склонила голову к его руке.

– Уже поздно, – наконец тихо произнесла она. – Кофе – плохая затея.

Хал чувствовал, что может надавить, что Хани уступит, если он попросит, и на миг ему так захотелось, чтобы она передумала. Не лежать и не вспоминать о быстрых машинах или несостоявшейся свадьбе с Имоджен. Отбросить все, уложить Хани на кровать и забыться в ласках. Хал слышал неровное дыхание Клубнички, ощущал тепло ее тела всего в шаге от себя. Сглотнув, он опустил голову… и почувствовал, как Хани отвернулась. Она чуть опоздала, и он мазнул губами по ее губам перед тем, как уткнулся в щеку.