Он садится за стол. По правде говоря, глупо даже сравнивать этот новехонький в деревенском стиле стол (он еще и раскладывается, а срок последней уплаты за него, черт возьми, все откладывается!), красующийся здесь, на пятнадцатом этаже, с тем настоящим деревенским столом, сплошь изрезанным большим кухонным ножом. Старый тот стол был густо испещрен разными черточками и линиями, почище школьной географической карты.

Эх, зато попутешествовать можно было тогда, с легкой ностальгией думает он, куда и когда захочется, не отходя от кухонного стола!

Правда, и на этом, теперешнем столе можно путешествовать в свое удовольствие — все зависит от фантазии. В самом деле, куда отправиться сегодня, в какие края? Сегодняшний маршрут — перед глазами, соблазнов немало: Шри-Ланка, Марокко, Вена, Китай… Выбирай! И можно всюду успеть, по кругу. И именно в таком порядке.

Старый кот Фи жадно лакает компот из Шри-Ланки (Ева говорит, что банка слишком долго стояла открытой), Саница чистит марокканский апельсин (Ева утверждает, что нет лучшего средства против бацилл), сама Ева ограничивается классическим венским завтраком — хлеб с маслом и кофе с молоком (он упрекает Еву в консерватизме), а он препарирует китайскую консервированную ветчину (и Ева с Саницей с неодобрением наблюдают, как он неловко орудует кухонным ножом)… А пятый, неизменно присутствующий, член семьи — Радио-Ядран — на своей волне неожиданно возвращает его домой, на родину. Просто диктор в довольно непринужденной манере призывает слушателей позвонить по телефону 411-299 и высказать свое мнение по поводу весьма актуальной темы: «Стрелять или не стрелять из огнестрельного оружия в дни государственных праздников и в иные праздничные дни?» Этот вопрос особенно касается жителей Нового Загреба и прочих новых районов, где чаще всего и стреляют…

Затем следует музыкальный номер: Джимми с песенкой «Мне нет дела…».

Так обрывается его путешествие. И завтрак.

Может, это было ненастоящее путешествие и ненастоящий завтрак? Может, это была просто жратва?

Эх, если б он мог по-человечески рыгнуть!

— Гм, Мишо Милобрк! — Насытившись, Миро Новак разглядывает фотографию телекрасавчика на обложке журнала «Студио».

— Интересный парень, — доносится голос Евы из соседней комнаты. — Только зачем ему очки? Прятать такие глаза за дымчатыми стеклами! Глупо…

— Позерство.

— Почему бы какой-нибудь девчушке-поклоннице не написать ему об этом?

— Напиши ему ты. — Новак делает безуспешную попытку отрыгнуть. — «Дорогой Мишо…»

— Я писала Грегори Пеку.

— Ты что, серьезно?

— Вполне. Когда тебе пятнадцать-шестнадцать, просто необходимо кому-нибудь писать.

— А почему ты не написала Хрущеву или Дагу Хаммаршельду? Или сестре в деревню? Брату в армию? Почему не написала мэру города и не выложила все, что думаешь? Могла, скажем, написать и собаке Лайке…

— Миро, ты ревнуешь!

— К Грегори Пеку?

— К Мишо Милобрку.

Не убранный после завтрака стол напоминает ему растерзанное брачное ложе. Ничего, что могло бы возбудить аппетит. Он кладет журнал с Мишо Милобрком на Евин стул.

— Правда, а что говорит Эльвира? Каков этот тип в постели?

— Ты плохо думаешь об Эльвире. Она не такая.

— Что значит «такая»?

— Она не стала бы изменять Бере.

— Ну что с того, если она и путается с этим типом! Пусть бы и так. Но почему она сразу должна быть такая?

— Миро, пожалуйста, выбирай слова! — Ева запахивает полы халата. — Саница может услышать.

В бигуди и в халате Ева всем своим видом протестует против мужниной неотесанности. Ева всегда приходила в ужас от любого, даже самого приличного слова в разговоре о сексе. Так же как (ой ли?) и от самого секса. Иногда ему казалось, что она заявилась прямиком с острова Фригос (есть такой остров?), а если судить по тому, что она порой отчубучивала в постели, все было наоборот! Ни ему, ни себе она не хотела признаться, что родилась от союза белого медведя с льдиной. Случались такие сражения по ночам, что ой-ой-ой!

А черт его знает, в самом деле, может, в Еве бушуют подлинные страсти? И не является ли то, что ему казалось (опять-таки, почему?) подделкой, товаром высокого качества, да с гарантийным талоном, получил и наслаждайся вволю?

— Почему ты начинаешь вопить, стоит мне заговорить о чем-нибудь этаком? Что здесь плохого? Это что, дурной тон?

— Мирослав! — разозлившись, она всегда называла его полным именем. — Мирослав, я не люблю, когда ты со мной так разговариваешь. Мы не извозчики…

Будто кнутом огрела! Он заржал и ударил копытом.

— Ты ужасаешься до ужаса простым вещам. Совокупление. Ну и что? Все нормальные люди совокупляются. Это естественно. Нормально. Ну и что?

— Об этом можно говорить иначе. Нельзя же и в собственном доме оставаться непристойным?

— Ну, конечно! Ты права. Мишо Милобрк и монтажер Эльвира Гилич не совокупляются! Извини. У них происходит половое общение. Или: они занимаются любовью. Или еще лучше — они спят…

— Хватит! — Еве действительно хватит. — Если ты встал с левой ноги, я не обязана от этого страдать. С самого утра…

— Ева, — произносит он почти умоляюще, — ну, Ева, ей-богу, пойми наконец…

— Мирослав, смени пластинку…

— Видишь ли, Ева, — он все же решает прокрутить пластинку до конца. — Если бы люди сексуально общались, это было бы общественное, а не их сугубо личное дело. Не так ли? Подумай сама. Опять же — любовью не занимаются, потому что заниматься можно, скажем, музыкой или в университете. Улавливаешь?

Ева, не говоря ни слова, исчезает в спальне. Он идет за ней и прислоняется к дверному косяку.

— Нет, Ева, выясним этот вопрос раз и навсегда.

— Мне все ясно, Мирослав! — отрезает она, сердито набрасывая покрывало на двуспальную кровать в стиле Людовика XVI.

— Какая глупость — спят! Подумай только: если б любовники спали, они бы, извини, не совокуплялись!

Он садится за грязный стол.

— Люди будут совокупляться, — продолжает он, машинально собирая со стола крошки, — сколько бы их ни травили пестицидами и ни пичкали супами из пакетиков, искусственными приправами и прочим дерьмецом… Вот и сейчас, — он снова встает, — в эту самую секунду люди совокупляются по всему свету. Всюду, куда пальцем ни ткни, прикоснешься к голым, задыхающимся, пыхтящим, слившимся телам. А в этом всеобщем сексуальном бедламе, господи, чего только нет. Но это уже дело вкуса и некоторых особенностей. Массовость остается. Могу поспорить, что даже у нас на пятнадцатом этаже кто-нибудь сейчас занят этим. И внизу, на первом этаже. И на Лашчине. И на Карабурме. И в Каштель-Гомилице. И в Шри-Ланке…

Шри-Ланку он, разумеется, взял с банки ананасового компота. Оторвав взгляд от наклейки, смотрит на Еву. Как бы окаменев, она стоит в дверях спальни и кажется нереальной. Словно статуя непорочной, безгрешной и всемогущей Бистрицкой Богоматери, чей лик он хранит в памяти с детства. В первый момент ему делается не по себе, но сразу же затем он понимает всю нелепость сравнения: Богоматерь в бигуди и в халате с глубоким декольте!

— Переборщил я, а? — Он меняет тактику.

Подходит к Еве. Берет за руку. Щиплет бедро. Прихватывает губами ухо (чуть не прикусив при этом пластмассовые бигуди!). Гладит по волосам. Берет за другую руку. Надеется, значит, застать ее врасплох. Расчет хитрый: удар слева, удар справа — вот и устоит на месте. Хотя ему в высшей степени ясно, что Ева всегда на месте и без этих его ударов.

В словесной перепалке он вдруг обнаруживает, что, несмотря на всю работу по дому, рука у Евы нежная и мягкая, а сейчас в его ручище она подрагивает и становится горячей… Еще он замечает, что ногти у Евы аккуратно покрыты лаком. И когда она, черт побери, все успевает? Бигуди, маникюр, завтрак (к тому же превосходный!), выстиранные (его) рубашки (висящие на балконе с разноцветными пластмассовыми прищепочками), убранная квартира, на кресле приготовленная для Саницы одежда… А он? Собственные мысли в порядок привести не может, в самом себе разобраться (похоже, так никогда и не разберется), не то что вокруг…