Далее следует еще страница рассуждений о выставленных рыбках, причем пираньям посвящена одна-единственная фраза в самом конце: «Разумеется, здесь можно увидеть и широко известную по рассказам и путевым заметкам страшную пиранью, или пирайю».

— Нас интересуют исключительно пираньи, — внушает мне Швиндман. — О прочем рыбьем хламе можешь забыть. Я жду солидную страшненькую историю. Возьми с собой фотографа.

Председатель Линнеевского общества Петер Вильгельм встречает нас радостной улыбкой и немедля тащит меня к аквариумам, показывает всяких там огненных барбусов, шоколадных гурами, которые носят мальков во рту, живородящих щучек и рассказывает об их образе жизни и особенностях.

Поначалу я из вежливости не перебиваю, но потом все-таки откровенно говорю:

— Как частное лицо меня, конечно, очень интересует вся выставка, но БИЛЬД направила меня сюда только из-за пираний. Где они у вас?

Вильгельм подводит меня к маленькому аквариуму, в котором плавает несколько невзрачных рыбок.

— В бассейне Амазонки эти рыбы нередко нападают на людей, во всяком случае так пишут в приключенческих романах, а иной раз и в газетах.

— Если и пишут, то наверняка в БИЛЬД, — парирует Вильгельм.

Он еще раз пытается привлечь мое внимание к другим декоративным рыбкам. Я смотрю на часы: через пятнадцать минут нужно сдать Швиндману материал.

— Мне не хочется выглядеть невежей, — извиняюсь я перед председателем общества аквариумистов, — но я же не виноват, что БИЛЬД нужны только эти чертовы пираньи. Про остальных рыб я в лучшем случае могу вставить коротенькую фразу. Мне и самому тошно, я тут человек временный.

— Откровенность за откровенность, — в свою очередь не выдерживает аквариумист. — Если хотите знать, мы выставили пираний нарочно, как приманку для БИЛЬД. Я так и думал, что ваша распрекрасная газета клюнет на этих кровожадных бестий. Иначе вы вообще не написали бы про нас ни строчки.

С этим нельзя не согласиться, и мы оба радуемся, что благодаря такой хитрости на выставке не будет отбоя от посетителей.

— Только ведь мне этого мало, — говорю я, — нужна еще какая-нибудь жутковатая подробность.

Вильгельм приводит хозяина пираний, жизнерадостного молодого парня, который, судя по всему, на дружеской ноге со своими питомцами, во всяком случае незаметно, чтобы он их боялся. Парень рассказывает, что пираньи опасны только в определенном возрасте и только в стае. Вот тебе и материальчик! Опять осечка. Копаю дальше:

— А здесь, в Ганновере, не было несчастных случаев?

Он мигом смекает, куда я гну.

— Ну как же, был. Лет восемь назад. Заведующий аквариумом краеведческого музея, который разводил этих милых созданий, был укушен. Но ведь он сам до этого довел, наделал кучу глупостей. Стал пересаживать рыб из почти пустого аквариума. Со страху одна возьми да и тяпни его за палец. Ну и откусила клочок подушечки, его потом назад пришили…

Я записываю фамилию «жертвы», а засим прошу просветить меня насчет биологических особенностей пираний. И слышу кое-что весьма знакомое: крайне агрессивны, нападают стаями на чужаков и раненых, пожирают все, что выказывает слабость или проявляет враждебность…

В своем материале я упоминаю «несчастный случай» вскользь, в конце. Но шеф редакции, который и без того поминутно отвлекал меня вопросами вроде: «А это безопасно? Посетителю ничего не грозит?» — превращает мою концовку в броский заголовок: «Пираньи вырвали из руки директора музея кусок мяса. Врачи пришили его на место». Жирным шрифтом выделено и начало заметки: «Это была случайная оплошность. Гюнтер Клюге, заведующий главным краеведческим музеем, чистил в своем кабинете аквариум и нечаянно опустил туда руку. Тотчас 147 острых, как бритва, зубов впились в ладонь и вырвали кусок мяса. Такова кровожадность пираний, самых опасных пресноводных рыб на свете! Семь этих амазонских рыб вы можете с завтрашнего дня (с 11 часов) увидеть в клубе Фаренвальд. Кстати, Гюнтеру Клюге повезло. Выращенная в неволе рыба выплюнула откушенный кусок, и в больнице его пришили на место». О том, что все произошло восемь лет назад, — ни гугу. (В БИЛЬД это называется «актуализацией».)

Затем, очень коротко, сведения о выставке и информация о том, как после ее закрытия пираньи будут проданы с аукциона. Я было решил купить их — в подарок редакции, как своего рода герб. Но передумал — рыбешек жалко!

Едва заметка появилась в газете, на директора музея — он как раз лежал дома больной — обрушилась лавина телефонных звонков от поклонников сенсаций, к нему в дом зачастили знакомые, которые горели желанием полюбоваться на изувеченную руку. Но сам он молчал и опровержения не потребовал. Будь то провинциальная газета, главный редактор наверняка получил бы от него гневное письмо. А здесь? Одна только «Нойе ганноверше прессе» напечатала скромненькое интервью с жертвой пираний, где изложено, какова «доля истины в этой и других кровавых историях». БИЛЬД не упомянута ни единым словом.

Председатель клуба аквариумистов тоже не думает протестовать. Да и зачем? Ведь на выставке полно посетителей (шесть тысяч в неделю), которые вынуждены с сожалением констатировать, что безобидных детенышей-пираний бояться нечего.

Жертвой подобных манипуляций становится в первую очередь публика, то есть читатель БИЛЬД, которому подсовывают вранье насчет пираний, а во-вторых, бильдовский холоп — простой репортер или редактор, на которого сваливают вину. Ведущие бильдовские боссы, разумеется, знают, что в той или иной статейке концы с концами не сходятся, но аккуратно следят, чтобы ответственность за это несли рядовые сотрудники. Приукрашенные материалы обычно отдают изначальному автору на «одобрение». И кто же посмеет заикнуться, что «все было совсем по-другому»?!

Мало-помалу я перестаю сам себя узнавать. Скоро четыре месяца, как я работаю в БИЛЬД, а я даже не распаковал книги, которые с собой привез.

Я ловлю себя на том, что разучился по-настоящему говорить с друзьями, всерьез воспринимать их слова. Это же не материал! Все мгновенно сортируется с точки зрения практической пригодности. Пригодности для БИЛЬД.

Прожив в Ганновере месяц, я вдруг сообразил, что довольно-таки неплохо знаком с этим городом, мне ведь и раньше доводилось приезжать сюда на день-другой, а то и на неделю. Но сейчас я его вижу совсем иными глазами, и он чужой для меня. Старинные кварталы центра, где какой-нибудь год назад я прямо на улице читал свои репортажи, напрочь утратили все знакомые черты. Я с трудом узнал их, только когда один из ганноверских друзей напомнил мне о том случае. Сейчас передо мной новый, искусственный город.

Получив от шефа задание «добыть материал», я смотрю на людей исключительно как на объекты, из которых надо что-то выжать. Мне недосуг выслушивать их сетования на житейские трудности и заботы. Нет времени. Мозг автоматически сортирует все вокруг на предмет выгодного использования для БИЛЬД. Каждые час-два — телефонный отчет Швиндману. Даже речь у меня чужая; я говорю как бывалый, прожженный бильдовский писака: «Не бойтесь, нам цы можете спокойно довериться. Все будет как надо».

Окружающий мир съеживается и застывает куцей, пошленькой статейкой из БИЛЬД. Что бы ни произошло, у меня в голове первым делом рождается заголовок и начальные фразы текста. Даже в сугубо частном споре я совершенно серьезно объявляю своей приятельнице: «Хватит об этом, в конце концов. Разве это материал? Ну сама посуди!» Позже она рассказывала, что в те дни я ходил зачумленный, чуть что — заводился с пол-оборота и вообще был на себя не похож — во мне словно сидела какая-то зараза. «Типичный Эссер! Если б Вальраф увидел, он бы со стыда сгорел!» — эта фраза не сходила у нее тогда с языка.

21 апреля — я уже полтора месяца работал в БИЛЬД — она обратила мое внимание на то, что в частном разговоре я впервые сказал о БИЛЬД «мы». Дело было так: она попыталась заинтересовать меня какой-то социальной темой, а я не задумываясь автоматически брякнул: «Мы такими вещами не занимаемся».