– Крыша моя, значит, пришла? Ну-ну… И сколько я буду должен за твоё покровительство?

– Каждую неделю будешь отдавать мне по полсотни баксов. С твоими миллионами это сущая мелочь, верно?

– А какой у тебя срок?

– Зачем тебе это?

– Ну, мне же нужно знать, сколько лет я буду платить тебе еженедельно по пятьдесят долларов. Хочу подсчитать, какая сумма набежит в итоге.

Этот тип переглянулся с подельником и, осклабившись, приблизил ко мне свою физиономию, выдохнув из щербатой пасти вместе с миазмами:

– Слушай, грёбаный мистер Рич, мне насрать, сколько ты там потратишь за те 7 лет, что я тут ещё буду торчать. Ты, наверное, ещё не понял, что речь идёт о твой жизни. И если ты её ни в цент ни ставишь – то можешь с ней попрощаться уже завтра.

– А теперь ты послушай меня, кусок дерьма.

Я спрыгнул вниз, оказавшись на полголовы его выше и, глядя в глаза, ровным голосом продолжил:

– Если хоть ещё раз я увижу тебя возле моей камеры или ты приблизишься ко мне ближе чем на три метра… Нет, я не буду тебя убивать, я просто переломаю тебе ноги, чтобы ты, лёжа в лазарете, мог в спокойно обстановке подумать о своём поведении. И вот этот клоун, – я резким движением схватил здоровяка сквозь штанину за мошонку, – этот клоун тебе не поможет, потому что будет лежать на соседней койке.

– Отпусти, твою мммать! – простонал бычара, стоя на цыпочках.

На всякий случай на глазах охреневшего шантажиста я растянул удовольствие ещё секунд на десять, после чего всё же освободил из захвата оказавшиеся отнюдь не стальными яйца. Бык согнулся пополам, держась за промежность и выпучив глаза.

– Пошли на хрен отсюда!

Они и ушли, тихо ушли, разве что бычара продолжал постанывать. Я покосился на Молчуна Лу. Тот как сидел со своей крысой, так и продолжал сидеть, поглаживая зверька как ни в чём ни бывало. А я снова забрался на свою шконку, продолжив увлекательное чтение об узнике замка Иф. Всё-таки у второго яруса есть преимущество – лампочка ближе, и читать как-то сподручнее. Но всё равно не настолько яркий свет, чтобы не испортить спустя какое-то время зрение. Как бы до очков не дочитаться.

На следующий день мне снова вручили метлу, но уборка продлилась недолго – зарядил дождь. Мести грязь смысла не было, поэтому я вернулся в камеру, но не успел улечься с книгой на руках на своих нарах, как появился надзиратель, кажется, фамилия его была Лепски. Поигрывая дубинкой, он подошёл ко мне и велел следовать за ним.

Ничего не спрашивая, я двинулся в указанном направлении. Мы покинули корпус, миновали тюремный двор и оказались внутри административного здания. Поднялись на второй этаж, сделав остановку возле двери с табличкой «Директор Генри О. Диксон». Интересно, что от меня понадобилось директору тюрьмы?

Это выяснилось чуть позже, когда я оказался внутри, сидящим на стуле напротив развалившегося в кресле за своим столом Генри Диксона. Тот выглядел лет на сорок с небольшим, голову его венчала крупная залысина, а густые усы скрывали шрам на верхней губе, вероятно, ему в детстве сделали операцию по поводу «заячьей губы». Перед ним лежала открытая папка, и на первом листе я разглядел собственную фотокарточку, сделанную при поступлении в исправительное учреждение.

– Как обустроились, мистер Бёрд?

– Терпимо, мистер Диксон, – нейтрально ответил я, теряясь в догадках, в каком ключе будет протекать разговор.

– К нам редко залетают такого полёта птицы, – улыбнулся он собственной игре слов. – Вас вроде бы определили к Молчуну Лу? Небось, уже наслышаны о его прошлом?

– Странно, что он не в психбольнице, – пожал я плечами.

– Я, честно говоря, тоже удивлён, что его признали дееспособным, но это уже не в моей компетенции. Я бы вас к кому ещё подселил, но там такие типы – клейма негде ставить. А одиночки у нас для приговорённых, да и вы там с ума бы сошли за 15 лет. Надеюсь, вы с Молчуном Лу поладили? Он парень тихий, хоть и малость того.

– Ну хотя бы пока придушить меня не пытался, – вздохнул я, невольно вспоминая ночное происшествие.

– А вы неплохо держитесь для новичка.

Да уж, новичок… Знал бы ты, через что мне довелось пройти, не смотрел бы на меня с такой снисходительностью во взгляде. Ваши тюрьмы не чета советским и тем более лагерям типа Ухтпечлага.

– Мне рассказали о небольшом конфликте, случившемся вчера вечером между вами и Грегори Смоллом, которой заявился в вашу камеру со своим подручным. Вы молодец, не спасовали. А Смолл – мелкая сошка, сегодня же отправится в карцер, причину мы найдём.

Невольно вспомнился карцер, в котором мне довелось побывать в Бутырке в приснопамятном… да, в 37-м. Целая вечность прошла, а ощущение – будто вчера. Интересно, сколько живут пауки? Бармалей, мой невольный сокамерник, небось уже давно окочурился.

Диксон извлёк сигарету из початой пачки «Pall Mall» и сунул её в зубы.

– Ку́рите?

– Нет, спасибо, не имею такой привычки.

– А я не могу бросить, иногда по три пачки в день выкуриваю. Жена уверяет, что я умру от рака лёгких. Может, так оно и будет, пока только слизь из глотки по утрам отхаркиваю.

Он сделал ещё несколько затяжек, последнюю – самую сильную, и задавил недокуренную сигарету в металлической пепельнице. Его пальцы сплелись на небольшом, упрятанном в жилетку животике, а взгляд из-под кустистых бровей принялся буравить меня, словно пытаясь прожечь в моём теле дырку. Чувствовал я себя не совсем комфортно, но старался никак этого не демонстрировать.

– А знаете что…

Директор приподнялся и протянул руку к сейфу, дверца которого оказалась незапертой. Спустя секунду на столе оказались початая бутылка виски и пара стаканов.

– Думаю, от глотка доброго виски вы не откажетесь? – подмигнул Диксон, плеснув в каждый из стаканов на стандартные два пальца.

– Не откажусь, – согласился я, цепляя подвинутый ко мне хайболл.

Мы посмаковали напиток, и впрямь оказавшийся неплохим, после чего я, наконец, задал вопрос в лоб.

– Мистер Диксон, вы ведь не для того меня пригласили, чтобы угощать сигаретами и виски?

– Почему бы и нет? – крякнул от такой откровенности директор тюрьмы. – Поверьте, встретить интересного собеседника здесь весьма сложно. Мои подчинённые в большинстве своём исправные служаки, но не более того. Я уж не говорю о заключённых, девяносто девять и девять десятых процента которых – грабители, насильники и убийцы. Вас же я при всём желании не могу отнести к этой категории.

– Но ведь именно за убийство – якобы убийство – меня сюда и определили.

– Поверьте, даже если вы и убили кого-то по пьяной лавочке, то сильно отличаетесь от обычного контингента моей тюрьмы, – он выделил слово «моей». – Я читаю ваши газеты, слушаю ваше радио, смотрю ваше телевидение, в конце концов, я не пропускаю ни одного вашего фильма! Недалёкий человек при всём желании не смог бы успешно вести такой бизнес. Ваш фильм как режиссёра «Месть подаётся холодной» вообще один из моих любимых, если не любимый. А ведь с момента его выхода уже лет десять прошло…

– Пожалуй, что и побольше, он вышел на экраны в 39-м.

– Тем более! Вы – уникум, то ли по иронии судьбы, то ли по чьей-то злой воле оказавшийся в числе заключённых Сан-Квентина. Поэтому я и хочу, чтобы по окончании отпущенного вам срока вы вышли на свободу здоровым морально и физически. Думаю, вас выпустят по УДО. Если я не ошибаюсь, рассматривать условно-досрочное по вам будут через десять лет?

– Угу, – кивнул я.

– Уверен, что при достойном поведении через десять лет вы обнимете своих жену и детей. Да, повзрослевших детей, но хотя бы не на пятнадцать, а на десять лет. Согласитесь, есть ради чего проявить терпение и законопослушание. Между прочим, у нас полным ходом идёт подготовка к Рождеству. 25-го в честь Рождества в столовой обещали испечь гигантский бисквитный торт, на него уже выделены продукты, а 30-го состоятся театрализованное представление и концерт – всё это с участием заключённых. Может, и у вас имеется какой-нибудь талант?