— Как видите, послал. Я хочу сказать…

— Вы хотите сказать, — перебил Билтмор, — нечто ужасное. Этим занимается кто-то в конгрессе. Я бы сказал, что это невозможно. Еще полчаса назад. Теперь я просто боюсь что-либо говорить. Джон, это слишком серьезно. Это, если хотите, государственный переворот.

— Меня не пугают слова, — сказал Джон. — Меня пугают поступки и их последствия.

— Ну что… Мне надо ехать в Вашингтон, — сказал Билтмор. — Надо начинать расследование. Джон, вы обязуетесь выступить на слушаниях, если это понадобится?

— Конечно. Вы могли бы об этом и не спрашивать.

— Да-да… Простите… Да-да…

Билтмор был настолько растерян, что встал и, не сказав ни слова, вышел.

— Вот это да-а-а… — протянул Уэйд.

— Джон, ты все сделал правильно, — сказала Скарлетт.

— Спасибо, мама, я больше всего боялся, что ты меня не поймешь. Я был неправ. Ты не лучшая женщина всех времен и народов, ты лучшая женщина во Вселенной.

Джон знал, что ему предстоит еще разговор с Эйприл. Но девушка не проявляла, казалось, никакой заинтересованности в этом. Джон отправлялся гулять по парку и сообщал об этом ей, но она только советовала ему потеплее одеться. Или он говорил, что идет в библиотеку, чтобы побыть одному. И она даже шла с ним, но в библиотеке занималась исключительно книгами.

«Ну и хорошо, — думал Джон. — Что я смогу ей ответить. Я не люблю ее. Да даже, если честно, побаиваюсь ее. Наверное, она тоже все забыла. Мы прекрасно можем оставаться друзьями. Но все-таки странно, что она не пытается поговорить».

На следующий день Билтмор уезжал. Джон все пустил на самотек, и Скарлетт сама уговорила Эйприл остаться у них еще на несколько дней.

— Мы собираемся отправиться на охоту, — соблазняла девушку Скарлетт. — Вернее, это будет просто конная прогулка. Терпеть не могу, когда убивают животных, но пострелять люблю. По мишеням.

Еще от отца в доме остались отличные охотничьи ружья и два крупнокалиберных пистолета. Отец когда-то шутил, что из такого пистолета можно завалить броненосец.

Эйприл согласилась. Они проводили Билтмора и обратно ехали вдвоем. На сей раз Джон вел двуколку один.

— Как хорошо, что я осталась. Вернулась бы сейчас в Нью-Йорк, снова началась бы безалаберная жизнь. А здесь так мирно и тихо.

Начал накрапывать дождь. Джон остановился и поднял верх.

— Не стоит, — сказала Эйприл. — Дождик небольшой.

— Все равно. Он может усилиться.

— Ну и что? Я люблю дождь.

— Но не в такой холод.

— Я люблю дождь, — упрямо повторила Эйприл.

Джон снова тронул лошадей.

«Что за ерунда? — думал он. — Я сам вызываю ее на разговор, которого не хочу. Что я за бестолочь такая?! Она молчит, а меня это раздражает. Хотя, конечно, это обидно».

— Вам правда здесь нравится? — спросил он.

— Да, чудесно. Почти так же у нас в усадьбе.

— И вы остались только поэтому? — сказал Джон и тут же мысленно выругал себя.

Эйприл не ответила.

— Я спросил, вы остались?.. — хотел повторить Джон.

— Я слышала, что вы спросили, — перебила его Эйприл даже с каким-то раздражением.

— Итак?

— Ваша мать беременна?

Джон даже обернулся.

Эйприл не смотрела на него.

— Да, — сказал он.

— Она ничего не сказала отцу.

— Не успела.

— Думаете? Для этого ведь не нужно много времени.

— Как знать. Мне кажется, вашему отцу было не до этого.

— Да, вы задали ему вопросики!

— Я должен был это сделать. И что, правда, он собирался выдать вас?..

— Да, — снова перебила Эйприл. — Слушайте, Джон, если вас не затруднит, давайте не будем об этом говорить.

— О чем, об этом? — Джон ненавидел себя.

Эйприл опять не ответила.

«Я сейчас взбешусь! Что со мной происходит?! Ну чего я в конце концов добиваюсь?!»

— Чего вы добиватесь? — в унисон его мыслям вдруг спросила Эйприл. — Вам что, надо все называть своими именами? А немного такта вам не помешало бы.

— Извините.

— Хорошо. Впрочем, я сама виновата. Знаете, я все-таки завтра уеду.

— Почему?

— Потому.

«Какая же она противная! Что она о себе возомнила? Пусть катится ко всем чертям! Тоже мне — принцесса!.. Боже, что со мной происходит?!»

— Простите, Джон. Я просто в дурном настроении. И вообще я дура.

— Мне не за что вас прощать. А если честно, мне надоело разговаривать таким образом. Я чувствую себя какой-то прожженной кокеткой! Самое-то противное, что у меня и это не выходит!

Эйприл вдруг засмеялась.

— Вот уж никогда бы не подумала, что вы так следите за собой!

— Вот, пожалуйста! Мне и самому смешно! Все, давайте, уезжайте. Правильно. Пока я совсем в дурака не превратился.

До самого дома они молчали.

Вечером Джон разговаривал с матерью. Она просила его пожить с ней, потому что ей так одиноко.

— Мама! — шутливо погрозил ей пальцем Джон. — Не лукавь. Говори начистоту.

— Да, я не хочу, чтобы ты уезжал! Я… Я просто боюсь за тебя.

— За меня?! Но что со мной может случиться? Если ты имеешь в виду всю эту историю с Янгом…

— Я не знаю, что я имею в виду. Просто мне будет спокойнее, если ты будешь рядом.

— Ма, тебе не будет спокойнее. Тебе будет за меня стыдно, что я прячусь за твоей юбкой.

— Ничего, это я как-нибудь переживу.

— Да нечего волноваться!

— У меня не очень хорошие предчувствия, — созналась Скарлетт.

— О! Я когда ехал к тебе, меня тоже мучили дурные предчувствия! — обрадовался сходству Джон. — И, как видишь, не оправдались!

— Нет-нет, я очень тебя прошу.

— Но я еще не завтра собираюсь уезжать. Я поживу, конечно.

— Полгода, — сказала Скарлетт.

— А вот этого не обещаю.

Джон действительно хотел пожить с матерью, хотя с каждым днем чувство неудовлетворения собой нарастало в нем все больше. Он хотел работать. Он снова хотел погрузиться в этот ад кино. Он понял, что теперь уже жить без этого не сможет.

— Ты не сказала Билтмору о ребенке? — спросил он.

— Не успела, — сразу же ответила Скарлетт.

— Но для этого не нужно много времени.

— Нужно. Это не так просто сказать. А мы не успели даже побыть вдвоем. Я скажу, я обязательно скажу…

Они еще поговорили о том о сем и пошли спать.

А наутро Джону пришлось ехать за врачом, потому что Эйприл заболела…

— И зачем только мы послушали этого американского пуританина? — говорил Бьерн, вспоминая Джона в минуты наслаждения семейной жизнью. — Мы превращаемся в пару воркующих голубков, которых я терпеть не могу. Кто сказал, что голуби красивые птицы? Они вредные птицы — на месте скульптур я бы возненавидел их всем своим каменным сердцем. Знаешь, что снится скульптурам? Они ловят голубей и гадят им на головы! Хорошо, что мне не поставят памятник.

— Как это?! — отвечала Диана. — А зачем я тогда с тобой живу? Я мечтала на старости лет писать мемуары под названием: «Я была женой гения бестолковости».

— Правда? Ты хочешь сказать, что я помру раньше тебя?

— Конечно, я уж постараюсь.

Бьерн и Диана проводили свой медовый месяц в небольшом сербском селе. Почему в Сербии? Потому что ничего более абсурдного ни он, ни она придумать не могли.

— Если ты думаешь, что я собираюсь поехать куда-нибудь в Венецию, — сказала Диана после свадьбы, — то мы завтра же подаем на развод.

— Венеция? Что это такое? Не знаю такой страны. Вот знаю прелестный городок Мастар. Там рядом есть не менее прелестная деревушка Сребровица. Представляешь, там никто никогда не видел паровоза и телефона.

— Этого не может быть. Таких райских уголков на земле не осталось.

— Поедем и проверим. Если я ошибаюсь, мы взорвем их телефонную станцию и пустим паровоз под откос.

— Согласна!

И они действительно поехали в Сербию, в этот неспокойный край, откуда бежали даже местные жители.

И вот теперь жили там в заброшенном домике и были почти счастливы.