К концу повествования Гай слегка взмок и чувствовал себя так, будто пару раз обежал вокруг Тура в полном боевом снаряжении. Однако его усилия получили неожиданное вознаграждение: аббат, выслушав печальную исповедь рыцаря из Ноттингама и побарабанив пальцами по столу, рассудил, что сэр Гисборн достаточно наказан за свои прегрешения. В сущности, его вина заключалась только в излишней горячности (впрочем, вполне оправданной, ибо он действовал во спасение служителя Господня) и вполне искупается его нынешним намерением отправиться в Святую землю. Если же добавить к этому искреннее покаяние мессира Гая и умеренное пожертвование в пользу прихода Святого Мартина, то щекотливое дело о невольном осквернении останков святого можно считать разрешённым ко всеобщему удовлетворению.

Вдобавок отец настоятель посоветовал будущему крестоносцу по дороге к Марселю или в самой столице Прованса наведаться в любую церковь и освятить имеющееся оружие. От досады Гай едва не хлопнул себя по лбу: как он не догадался сделать это ещё в Лондоне или, на худой конец, в Фармере! Совсем из головы вылетело! Мессир Клиффорд или отец Колумбан наверняка бы не отказались провести церемонию! Сталь в умелых руках, конечно, хороша сама по себе, но если её облагородит и укрепит благословение…

В Ноттингаме родные и друзья частенько посмеивались над наследником семейства Гисборнов: мол, нетрудно догадаться, о чём тот думает — любая появившаяся мысль немедля отражается на физиономии. Сейчас, видимо, случилось то же самое, ибо турский аббат с лёгкой улыбкой заметил, что с удовольствием выполнит ритуал освещения, и, пожалуй, сделает это незамедлительно.

— Я не один, — вспомнил о своём попутчике Гай. — Можно ли моему спутнику тоже принять участие?

Аббат кивнул, сэр Гисборн мысленно возликовал, искренне надеясь, что ему не придётся обыскивать монастырь в поисках отправившегося неведомо куда шотландца. Однако Мак-Лауд, завершив таинственные «дела», как и обещал, терпеливо дожидался компаньона, обосновавшись на каменной скамье неподалёку от входа в собор. Отсюда он прекрасно видел как полутёмный неф с рядами скамей и тускло поблёскивающее золото алтаря и вычурной огромной дарохранительницы с полуистлевшим лоскутом некогда светло-серой ткани внутри, так и часть обширного двора перед храмом. Невозмутимо оглядев взъерошенного Гая, он одобрительно заметил:

— Вот теперь ты похож на человека. Исполнил?

— Не совсем… — сэр Гисборн перевёл дыхание. — Вставай! Здешний настоятель согласился освятить наше оружие.

— Для начала совсем неплохо, — пробормотал Дугал, несколькими привычными движениями ослабляя застёжки широкого кожаного ремня-перевязи, чтобы стащить её через голову. Гая всегда удивляла горская традиция: носить мечи не на полагающемся им по всем законам месте, то есть у левого бедра, а за спиной. Вдобавок он полагал шотландскую клеймору не слишком удобной, чрезмерно длинной и тяжёлой.

Заблуждения бесследно развеялись в тот день, когда сэр Гисборн самоуверенно решил последовать примеру Мишеля де Фармера, уже получившего свою ежедневную трёпку, и предложить Мак-Лауду сразиться. Просто так, для удовольствия.

На ошибках учатся. В первый миг Гай понял, что его наставник в науке мечного боя совершенно не подготовил его к подобным схваткам. Во второй — лишился клинка, выбитого приёмом, оставшимся доселе неизвестным создателям трактатов по военному делу, позорно шлёпнулся на траву под откровенное хихиканье Мишеля, да так и остался лежать, сипя отбитыми в падении лёгкими.

— Историческая справедливость восстановлена, — вполголоса заметил Гунтер, оруженосец Фармера-младшего. Гай не понял, что тот имел в виду.

С трудом усевшийся милорд Гисборн накрепко усвоил две вещи. Первую: никогда больше всерьёз не связываться с шотландцем; и вторую — надлежит обязательно вернуть нанесённый удар, причём с лихвой. К клейморе же Гай начал испытывать нечто вроде невольного почтения и всё чаще раздумывал о том, не попросить ли Дугала поделиться частичкой столь богатого опыта. Мак-Лауд вряд ли откажет, особенно когда сообразит, что получает отличную возможность безнаказанно шпынять английского рыцаря…

— Спишь или опять размышляешь об умном? — едко осведомился низкий голос, слегка растягивавший слова. — Нехорошо заставлять себя ждать.

От неожиданности Гай резко мотнул головой, беззвучно выругал себя за привычку задумываться в самый неподходящий момент, и, не отвечая, зашагал по широкому проходу между скамей. Позади мягко шлёпали по каменным плитам изрядно стоптанные сапоги Мак-Лауда.

Калитка, скрипнув на прощение, выпустила заезжих гостей Турского аббатства на улицу, и Гай с удивлением обнаружил, что всё вокруг чудесным образом переменилось. Вроде тот же самый город, переваливший за вторую половину сентябрьский денёк, старые колючие тисы и спешащие по своим делам прохожие. Но солнечные лучи отливали начищенным золотом, все краски стали ярче, и даже запах разогретой смолы, приносимый ветром с речных пристаней, не казался настолько отвратительным, как обычно.

— Выполненный гайс — что возвращённый долг, — как бы невзначай заметил Дугал. — Вроде отдаёшь, а чувствуешь себя богаче. Кстати, пока ты расплачивался по долгам, я здорово напугал тамошнего исповедника.

Гай представил себе возможную исповедь Мак-Лауда, посочувствовал неведомому монаху, которому выпало слушать подобное, хмыкнул и поинтересовался:

— И к какому покаянию приговорил тебя сей благочестивый брат?

— Ступай, сын мой, и ежели не можешь совсем не грешить, так хоть помни об умеренности, — прогнусавил Дугал и заржал. Сэр Гисборн какое-то время сдерживался, твердя, что тут нет ничего смешного, что невыносимый попутчик снова принялся за своё, что будущим освободителям Иерусалима не подобает стоять посреди улицы и хохотать во всё горло, пугая добрых людей… а потом махнул на всё рукой и присоединился. Со смехом приходило облегчение, потерянная было уверенность в себе и возвращалось данное от природы любопытство.

— Пошли, пошли, — фыркающий Гай бесцеремонно ухватил компаньона за рукав и потащил за собой, не представляя точно, куда идёт, но стремясь к блестящей в проёмах между домами реке. — Ещё не хватало, чтобы все окрестные зеваки сбежались поглазеть на нас. Вдобавок я хочу есть и пить. И ещё поскорее отыскать подходящий корабль… Кстати, если не секрет, куда ты ходил в аббатстве?

— Насчёт поесть я никогда не отказываюсь, а вот где я был… — Мак-Лауд состроил загадочную физиономию, но надолго его не хватило и уже серьёзным тоном он пояснил: — Когда-то я тоже дал самому себе обещание — если судьба занесёт меня в Тур, обязательно схожу на могилу одного человека. Его похоронили здесь почти четыреста лет назад…

Сэр Гисборн удивлённо поднял бровь, в очередной раз напомнив себе, что чужая душа — потёмки, и взглядом потребовал немедленного продолжения. Однако пришлось подождать: Дугал углядел неприметный трактир, бросил: «Я мигом!» и скрылся за дверью. Вернулся, небрежно помахивая добычей — глиняной флягой в ремённой оплётке и завёрнутыми в обрывок некогда белого холста кусками хлеба и остро пахнущего овечьего сыра.

— Всё равно бродить ещё долго, — заявил он, перебрасывая свёрток опешившему Гаю и зубами выдёргивая пробку. — Так о чём бишь я?

— О могиле, — подсказал Гай, отбирая у увлёкшегося компаньона флягу. В ней плескалось местное вино — кисловатое, но вкусное. — Чья она?

— Епископа Алкуина, — Дугал с выдававшей многолетний опыт сноровкой на ходу вытащил длинный кинжал, напластал хлеб и сыр на ломти, и теперь говорил и жевал одновременно: — Он был советником короля Шарлеманя, по-простому — Карла. Того самого, что основал империю на месте будущих Франции с Германией, воевал с маврами и которого прозвали Великим.

Гисборн кивнул в знак того, что понял, о ком идёт речь.

— Однако будь хоть трижды великим, вряд ли что сделаешь в одиночку. У любого трона всегда толчётся множество людей — полезных или нужных для украшения двора. Алкуин — на латыни его звали Альбин или Альбин Флакк — относился к первым. Он и после него ещё Эриугена Ирландец, что служил сыну Карла. Карл, как говорят, встретил Альбина в Италии, в монастыре города Пармы, и так поразился мудрости и знаниям этого человека, что уговорил его перебраться на север, в свою страну. Алкуин стал настоятелем монастыря, из которого мы только что убрались, и наставником королевской семьи. Может, тут я путаю, всякие умные слова не слишком хорошо укладываются в моей голове, но Алкуин утверждал, что на свете есть три высших власти: папа в Риме, кесарь в Константинополе и император на землях франков. Наверное, такие речения не всем приходились по душе, но уж Карлу-то нравились точно. И, наконец, самое главное: хоть Алкуин жил в Италии, но родился-то он у нас, на Острове! В Йоркшире, в саксонском семействе, причём по матери его род происходил от лоулендеров Дамфриса. Если покопаться в отношениях между кланами, то выяснится, что мы, люди из-за гор Грампиан, и те, кто живёт в низинах, возле границы с Англией — сородичи. Можно ли не навестить могилу родственника?