Несколько мгновений сэр Гисборн добросовестно перебирал всё, сказанное им и компаньоном, вертел так и эдак, вопиющих нелепостей вроде не обнаружил, в чём и признался, в очередной раз убедившись: логические построения — не его конёк.

— Так вот, — голосом, полным яда, начал Дугал. — Где мы в первый раз услышали про камни с неба? В Муассаке, от бродячего певца по имени Лоррейн. Спрашивается, откуда он, человек, нигде подолгу не задерживающийся и вряд ли пользующийся доверием здешних хозяев, мог их узнать? Это раз. Почему в ответ на эти слова нам тут же предложили самолично пойти и убедиться, что с этим камнем или камнями всё в порядке? Значит, фраза служит условным знаком для определённого круга людей, и нас сочли если не принадлежащими к этому кругу, то служащим ему. Это два.

— Три: кто и где занимается подготовкой к некоему событию, чьё приближение весьма радует мессира Рамона и в котором он собирается принять самое рьяное участие? — внезапно сообразил Гай, заслужив одобрительное хмыканье компаньона и повод втихую погордиться собой. Осмелев, он рискнул высказать предположение: — Что, если Лоррейн… скажем, имеет некое отношение к этому кругу?

— Умнеешь на глазах, — отметил Мак-Лауд. — Я тоже об этом подумал, а потом спросил себя — тогда зачем ему понадобилось передавать эти слова нам? Подходящего ответа, такого, чтобы смахивал на правду, я пока не отыскал. Может, его знает Изабель.

— Она-то здесь при чём? — не понял сэр Гисборн.

— Она любит прятать правду среди золы, — ушёл от прямого ответа Дугал, но, заметив недоумевающую физиономию компаньона, уточнил: — Эта леди знает больше, чем кажется, и ещё немного сверх того. Поэтому сейчас мы обрадуем её нашим появлением… только сперва надо отыскать Френсиса, иначе он обидится на всю оставшуюся жизнь, что его бросили. Вдобавок у нас есть для него замечательная новость — господа хозяева ждут от него развлечений. Сам виноват: незачем цеплять чехол с виолой на седло и надеяться, будто никто её не заметит. Пусть теперь расплачивается.

— Мы для них сами по себе — развлечение, — грустно сказал Гай, представив, как их потрёпанная компания будет выглядеть в здешнем, наверняка изысканном, обществе. — Слушай, я есть хочу, а на quodlibet, насколько мне известно, ничего существеннее болтовни не подают.

— Если мы прибыли сюда спасать мистрисс Изабель, пусть она и заботится о нас, — рассудил шотландец, стремившийся из всего в первую очередь извлекать выгоду. — Неужто во всей этой громадине не сыщется куска хлеба для голодного человека?

— Для трёх голодных человек, — уточнил сэр Гисборн, слегка возмутившись: — Почему ты всегда думаешь только о себе?

— Привычка, — кратко ответил Мак-Лауд, отталкиваясь от стены. — Идём.

Далеко уйти не удалось — на деревянной галерее, опоясывавшей второй ярус донжона, послышались лёгкие шаги, какой-то человек перегнулся через перила и негромко окликнул:

— Эй! Это вы иноземцы, которые приехали сегодня?

— К вам так часто наведываются иностранцы? — желчно поинтересовался в ответ Дугал. Гай невольно усмехнулся. Наверху растерянно примолкли, затем донеслось:

— Нам надо поговорить. Подождите, я сейчас спущусь.

Звук шагов удалился в сторону лестницы, но, вместо того, чтобы подобно всем прочим людям, сойти по ступенькам, примерно на середине пролёта незнакомец мгновенным и, похоже, давно заученным движением махнул через перила. Приземлился безупречно — звонко стукнув каблуками о гладкие плиты двора, не шелохнувшись ни назад, ни вперёд. Так он и остался стоять, покачиваясь на слегка согнутых ногах, готовый в любой миг улизнуть, и опасливо косясь на компаньонов.

Полосы света, косо лежавшие на плитах террасы, приобрели мягкий шафрановый оттенок, свидетельствуя, что день перевалил за середину. Гость базилевса недавно ушёл. По коридорам дворца ещё разносилось резкое, отрывистое лязганье его позолоченных шпор. Ещё до заката он отправится домой, к побережью Святой Земли, как будто никогда не появлялся в шумном Константинополе, Втором Риме, столице могущественной Империи. Он уедет довольным, выгодно сбыв свои новости и не зря потратив время. Казна Палатия не обеднеет, щедро расплатившись с вестником. В наступающие тяжёлые времена пригодятся любые союзники и любые средства.

Над террасой повисла тишина, нарушаемая лишь доносившимся с залива хлопаньем парусов и редкими поскрипываниями старой виноградной лозы, обвившей тонкие колонны. У двух закрытых дверей блестящими истуканами вытянулись стражники. Для полного сходства со статуями они, кажется, даже прекратили дышать и моргать.

Базилевс взвешивает и тщательно обдумывает каждое слово, небрежно оборонённое франком. Базилевс хмурится и недовольно морщится. Слишком многое сплелось в причудливый клубок из родственных связей, вассальных присяг, невыплаченных долгов, династических притязаний и честолюбивых планов. Слишком многое брошено на весы политики, чтобы торопиться с решениями. Слишком опасные игры затеваются нынешней осенью на берегах прекрасного Средиземного моря и возле Пролива.

Придя к каким-то выводам, правитель Византии делает левой рукой небрежное движение, толкая причудливо наклонённый крохотный столик чёрного дерева. Столик вздрагивает, роняет в установленный рядом узкий жёлоб медный шарик, и тот катится, весело сверкая на солнце начищенными боками. Путь шарику преграждает серебряный диск, еле заметно покачивающийся на тонких цепях между двух мраморных столбиков. Ударившись о его край, шарик падает к собратьям, уже выполнившим свой долг. Над террасой повисает тягучий мелодичный звон. Так звенели бы солнечные лучи, обладай они способностью испускать звук.

Почти одновременно с ударом шарика о диск распахнулась дверь. Вернее, в облицованной тёмно-жёлтыми и коричневыми кусочками мозаики стене возникла тёмная щель, пропустила юркую человеческую фигуру, и снова неразрывно слилась с общим узором.

Нового визитёра, занявшего место предыдущего, с первого взгляда можно было принять за подростка — невысокого, угловатого в движениях, странно подпрыгивающего при ходьбе, точно от избытка сил. Когда же он присел, стало очевидно, что ему никак не меньше пяти десятков лет, что он успел изрядно облысеть, и что костистое, узкое лицо обтягивает сухая, собирающаяся в складки кожа. Вошедший производил странное впечатление: прошедшие годы словно стёрли с него все краски, оставив взамен лишь кремнистый холодный блеск небольших, глубоко посаженных глаз.

Эти маленькие глазки, как шептались в Палатии и за его стенами, замечали всё происходящее в Империи и вокруг неё. Ибо Констант Дигенис, занимавший должность эпарха-управителя великого города, ведал не только торговыми делами, но и огромной сетью лазутчиков, доверенных людей, надзирателей, доносчиков и шпионов, рассыпанных по всем провинциям Византии, а заодно и её ближних и дальних соседей. Кое-кто украдкой именовал Дигениса «вторым базилевсом» и утверждал, что Андроник не сделает шага, не посоветовавшись сперва с достопочтенным господином эпархом.

В какой-то степени это было правдой. Старому императору, живущему в постоянном недоверии к роду человеческому, требовался надёжный собеседник. Дигенис отлично подходил на эту роль. Никто не умел лучше хранить тайны и понимать недосказанное, а также расправляться с теми, кто забывал о необходимости держать язык за зубами.

Прибывшего ещё ранним утром франка с его новостями пришлось нарочно задержать в приёмной зале, дабы предоставить эпарху возможность незримо присутствовать при беседе. Теперь два человека, облечённых правом вершить судьбы государств, в молчании сидели на террасе, наблюдая за привычной суетой гавани и прилегающих к ней торговых кварталов на другой стороне узкой бухты. Наконец, палец базилевса, украшенный тяжёлым золотым кольцом с зелёным камнем, несколько раз стукнул по гладкой ручке кресла, разрешая собеседнику заговорить.