— Поясните, ваше величество, — попросил Казаков, оставаясь настороженным. Если королева лгала ему в глаза, то, надо признаться, делала это на редкость умело.

— Наследник должен быть по крови только Плантагенетом, — без тени улыбки сказала Элеонора. — Кровь столь же свята, как и таинства Церкви. Не бойтесь, Беренгария от вас не понесёт. Это секреты исключительно женские. Хотя в вашем возрасте следовало бы о них знать… Извините за неприятные слова, но, по-моему, лежащие за Польшей и Венгерским королевством русские земли справедливо полагаются варварскими. Вы не догадываетесь о самых простых вещах! Во-вторых. Никто не собирается травить вас цикутой или подстерегать с кинжалом в тёмной арке. Конечно, при условии, что вы будете скромны и молчаливы. Но вы же дворянин? И потом, разве вы хотите опорочить Беренгарию? Она была с вами мила и… э-э… гостеприимна. Вы наверняка питаете к принцессе дружеские чувства…

— Если не ошибаюсь, её уже опорочили в глазах высшей знати, когда я постоянно таскался за ней прошедшей ночью, — неуверенно ответил Казаков.

— Пустяки! — отмахнулась Элеонора. — Обыкновенное светское ухаживание, и не такое случается. Удивительнее было бы другое. Вообразите, красавица Беренгария сидит в одиночестве и скучает! Хотя Ричард постоянно любезничает с Бертраном де Борном, за принцессой никто не осмелился бы приударить — дворяне опасаются вспыльчивого нрава Ричарда, вдобавок он ещё и король, скудоумный, но могущественный… Вас я выбрала потому, что вы совершенно не знаете наших порядков и могли сделать всё, как надо. Ведь сделали? Чудесно!..

— …Но обидно, — нахмурился Казаков и, взяв без дозволения королевы-матери кувшин, плеснул себе ещё вина.

— Гм. Понимаете ли, мессир, я точно также незнакома с обычаями света вашей страны. И предполагаю, что они серьёзно отличаются от принятых во Франции или Аквитании. Я должна загладить вашу обиду? Чем? Если я предложу вам золото, это выйдет ещё оскорбительнее… Придумала! Моё предложение нисколько не ущемит вашу честь, и даст возможность выйти из невысокого звания оруженосца. Хотите, я найду вам покровителя? Очень влиятельного человека? Он уже в возрасте, пользуется уважением при многих дворах. Если угодно, я попрошу его дать вам рыцарское посвящение.

— Кто это? — вяло заинтересовался Казаков. Покидать сэра Мишеля, а уж тем более Гунтера ему вовсе не хотелось.

— Вы его видели вчера — благородный шевалье Ангерран де Фуа. Он как раз просил меня подыскать сообразительного помощника. Нет-нет, не спешите отказываться. Вы послужите мессиру Ангеррану, пока тот находится на Сицилии, а затем примете окончательное решение. Да, вот ещё что! Вы можете ежевечерне приходить в гости к Беренгарии. Сегодня мы переедем обратно в монастырь, с аббатисой Ромуальдиной я разберусь самостоятельно.

— А Ричард?

— Ричард?.. У короля сегодня турнир и он не станет интересоваться ничем другим, кроме конных боёв. Поверьте, о вас он забыл, едва уехав из замка. Согласны?

…Всадник, с головы до пят затянутый в кольчужный доспех, будто рыба в чешую — собственно кольчуга, чулки, оголовье, перчатки — вылетел из седла и тяжело грохнулся на сухую землю. Его соперник, остановив коня, торжественно потряс сломавшимся от удара копьём и совершил почётный круг по огороженному ристалищу. Поверженного торопливо унесли, оставив зрителей гадать — жив он или нет.

Сэр Мишель сидел на трибуне хмурый — ему тоже досталось. По жребию турнира он вышел одним из первых, противником рыцаря оказался шевалье с юга Франции, каковой и отправил молодого Фармера в кратковременное бессознательное состояние, последовавшее сразу за падением с лошади. К счастью, никаких серьёзных повреждений не случилось, так, несколько синяков и уязвлённое в очередной раз самолюбие.

— Костоломная забава, — комментировал восседавший рядом Гунтер. — Нет, я понимаю — благородное искусство, удаль, сила, желание прославиться… И всё равно не могу принять таких развлечений. Сегодня уже шестерых покалечили.

— Коли не понимаешь и не принимаешь, молчи, — огрызнулся Фармер. — Самому-то небось страшно выйти?

— Страшно, — кивнул германец, с интересом наблюдая, как вызывают новых поединщиков. — Пойми, голову тебе могут проломить и в Святой земле, так зачем рисковать сейчас? К тому же я не умею.

— На турнирах приобретаешь необходимый опыт, — наставительно сказал сэр Мишель. — Чем чаще сражаешься с благородными дворянами, тем лучше будешь воевать с неверными.

— У сарацин тактика другая, — отозвался Гунтер. — Нет у арабов тяжёлой конницы. Налетели, ударили, удрали. Потом ещё несколько раз подряд, пока не измотают противника.

Рыцарь замолчал, Гунтер продолжал смотреть за поединками. На подобном представлении он находился впервые и было интересно взглянуть, как же выглядят настоящие рыцарские бои.

В романах о Средневековье — по крайней мере, у Вальтера Скотта — турниры эпохи двенадцатого века описывались красочно, но не совсем достоверно. Лет через сто или сто пятьдесят действительно появятся трубы, разряженные герольды, тяжёлые кованые доспехи с глухими шлемами, на которые крепилась уйма украшений и турнир станет красивым, пусть и небезопасным, зрелищным представлением. Здесь всё происходило гораздо проще.

Вообще-то традиция турниров пошла ещё с римских времён, а вездесущие скандинавы, разбредшиеся много лет назад по всей Европе и осевшие на новых землях, добавили в неё свои особенности. В эпоху до Вильгельма Завоевателя, то есть всего сто лет назад, турнир представлял собой отнюдь не куртуазный спектакль, а настоящую кровавую бойню.

Представьте только: в поле перед замком (зрители стоят на стене, во избежание того, чтобы их не затоптали внизу) выстраиваются два отряда до пятидесяти человек числом, а затем начинается драка стенка на стенку. Господа рыцари гвоздят друг друга чем попало и куда попало, победителем чаще всего объявляется выживший, а тех, кому не подфартило, несут в церковь отпевать. Количество погибших и покалеченных в таком, с позволения сказать, турнире, достигало столь внушительных размеров, что благородному сословию всерьёз грозила опасность полнейшего истребления.

Во избежание постоянных и непоправимых потерь среди дворянства дикость, варварство и несдержанность норманнов пришлось уравновешивать созданием турнирных правил. В разных странах они были разные: где-то запрещались конные поединки, в другом месте противники могли бороться только «до первой крови» или «до признания поражения», иногда разрешалось драться вовсе без оружия — вариант кулачного боя. Но бойцы всё равно гибли. Достаточно вспомнить смерть на турнире в Париже принца Годфри, третьего сына короля Генриха и старшего брата Ричарда.

В начале века, когда уже установились непреложные кодексы поединков, соблюдавшиеся всеми, кто носил шпоры и герб, в Европе возник новый персонаж, плавно перекочевавший из дешёвых кабаков и с просёлочных дорог в напыщенные и слезоточивые поэмы трубадуров: Странствующий Рыцарь.

Увы, эти шевалье отнюдь не спасали благородных девиц от разбойников или злых колдунов, уж точно не охотились на драконов за отсутствием таковых (последнего, говорят, угрохал знаменитый по «Песне о Нибелунгах» Зигфрид Нидерландский ещё во времена Меровингов) и вовсе не искали Святой Грааль. Происходили странствующие рыцари из бедных семей или оказывались ненаследными младшими сыновьями. Легендарный герой Средневековья, вошедший в предания и баллады благодаря романтической фантазии менестрелей, попросту зарабатывал деньги.

Правила гласили: победитель имеет право забрать у побеждённого доспех, оружие и коня или, по уговору, взять выкуп, причём весьма немаленький. Странствующие рыцари слетались на крупные турниры, как мухи на навоз. Если употреблять термины другой эпохи, это были настоящие профессионалы, которые жили и кормились только схватками. При удаче странствующий рыцарь (обычно великолепно владеющий оружием и всеми особенностями как пешего, так и конного боя) мог завалить какого-нибудь герцога, потребовать выкупа и спокойно доживать свои дни в приобретённом на честно заработанные деньги маленьком, но своём собственном поместье.