Эх! Через месяц после Нового года состоялся суд. Дали мне три года общака и оставили при тюрьме строителем – ремонты в камерах делать. Ну, и натаскался же я там бетона. На десять жизней хватит. Нельзя сказать, что мне сильно понравилось, но, что делать? Я настроился тянуть свой срок до конца. Но, видишь ли, приходят иногда в голову дурные мысли.

Посередине тюремного двора, как раз там, где я мешал свой бетон, стояло двухэтажное здание тюремной больнички. Это ерунда, то, что рассказывают про Бухенвальд. Посмотрел бы ты, что в этой советской тюремной больнице-бойне вытворяли пупкари-санитары - эти люди – Божьи создания!!! Волосы не становились бы дыбом! Они бы просто выскочили со скоростью пули. Уж на что я – повидал всякого – и то, вспоминать жутко. Никогда не забуду, как одного, до предела изможденного, мужчину-зэка, умирающего от рака, били головой об угол коридора до тех пор, пока не отбили угол, облицованный плиткой \ я сам ложил эту плитку за месяц до этого на цемент марки 600\. Только за то, что он посмел попросить у проходящего мимо зека-строителя сигаретку или бычок. Им, почему то, запрещалось курить.

А карцером для них, больных и умирающих, служила конура для швабр, под лестницей на входе. Сколько их там передохло. Не могу сказать – умерло. Они, именно, сдыхали там. И никто не кричал – только мертвые глаза в щель выставляли, как укор, даже не зная, кому!

Данте Алигьери, к его счастью, не имел беды, заглянуть в больничную палату при этом лечебном заведении. Иначе, он описал бы десятый, одиннадцатый и пятидесятый круги ада!

Никогда в жизни не забуду, как, однажды ночью, меня и еще одного зэка подняли ночью нести кого то в больничку. Идти нужно было через коридоры, лестницы, казематы, закрытые на электронные замки двери-двери-двери, вверх-вниз, вверх-вниз по старинным ступеням - метров четыреста. Огромная была тюрьма. При фонаре. Сопровождала женщина-пупкарь. И это уже было странно. Она привела нас в крыло, где сидели малолетки. И больным оказался назначенный ментами «пахан» малолетней хаты – Володя Гиркелидзе – настоящий грузинский князь. У него и кличка была - «Князь». Он сидел за воровство и растрату военного имущества в особо крупных размерах в дивизии, где он служил начальником снабжения. Взятки возил самому министру обороны СССР – в Москву. Взяли его на отдыхе в Гаграх вместе с семьей. Специальный военно-транспортный самолет прислали. И «светила» ему - «вышка». В Советском Союзе «вышку» начинали давать от десяти тысяч рублей. А там были миллионы.

Я когда-то сидел с ним в одной маленькой хате – «тройнике» - под следствием. В нарды играли, в шашки-шахматы. За жизнь говорили… А потом он сдал следователю мое письмо на волю, сказав предварительно, что имеет надежный канал. На суде это письмо имело для меня очень плохие последствия. Он был сукой, а я – дураком.

А тогда у Гиркелидзе случился инфаркт – малолетки довели. Выглядел он ужасно. Толстый, обрюзглый, совершенной седой, взлохмаченный, грязный и вонючий. Хотя семь месяцев назад еще был похож на греческого полубога. Это очень страшно - сидеть паханом на «малолетке». Дети-преступники, выродки и подонки пятнадцати-восемнадцати лет, собранные вместе – истинный ад… Но, он заслужил, наверное… Я тогда уже знал о его роли в моей судьбе. И, когда мы несли его – умирающего - через всю тюрьму, ночью – он, не переставая плакал и просил простить … Да я сразу простил – кто я такой, чтобы не прощать?! Понятно ведь было – человеку спасать себя нужно… Любой ценой… Молодая жена, много денег… Боялся он очень…

Но, когда мы заносили носилки в больничку, на входе оказалась маленькая ступенечка – сантиметров пять. Я нес сзади, было темно. Передний – тридцатипятилетний Иван Буда - совершенно тупая машина-атлет, двух метров росту. \Сидел за то, что по-пьяни пытался разбить кассовый аппарат в гастрономе. Членом…\ Весь вес – килограммов сто - на мне. Останавливаться – нельзя… Руки растянулись. Ноги укоротились и еле шаркали. В глазах – круги. Легкие - через горло… И я споткнулся. Выронил ручки носилок и упал прямо на Князя… Иван даже не заметил – протащил нас еще метра два. Я был маленький и легкий и он не умер тогда… Прошептал только тихо-тихо мне в ухо: « Ты все же убил меня, Серега…»… Умер чуть позже…

Но, я не об этом. Сразу за этим зданием стоял мусоросборник. Его особенностью было то, что туда сбрасывали не только грязные бинты и мусор, но и всевозможные куски человеческих тел: ноги, руки, пальцы, печенки всякие только что отрезанные любителями этого дела – местными врачами-экспериментаторами, чтоб их… Там было столько всего этого, что даже крысы, устроившие себе там столицу крысиного царства, не все уже ели.

Мусорная машина приезжала во двор раз в две недели. Мусор, на выезде, тщательно прокалывался солдатом со специального мостика. И пришла же мне в голову эта идиотская идея. До сих пор по ночам снится…

Я знал, что мне будет плохо. Но, уже за три дня до прихода мусорника, я перестал есть. Ясно, что и до того я не отличался внушительными габаритами и здоровым цветом лица. Однако, овчинка стоила выделки!

При больничке была одна не очень молодая санитарочка. А я уже давно знал, что ее на местных закрытых попойках, трахают пупкари. Сам видел. Но, иногда она милостиво улыбалась и нам – зэкам! Как то, по нужде, я попросил ее принести йод, бинт и стрептоцид – разнес себе ногу лопатой, а к врачам идти побоялся. И она не отказала. Но, в этот раз, я попросил ее принести промедол или ноксерон. Она удивленно взглянула – наркоманов тут не держали. А я устало опустил глаза и сказал, что с ума сойду, если не «отъеду» хоть на пару часов. Работа у меня действительно была адская. Однажды я даже в обморок упал – прямо лицом в бетон. Хорошо – рядом был друг…

И она поверила. Принесла пять колес ноксерона. Бесплатно! До этого я, вообще, никогда не принимал никаких таблеток, но тут был форс-мажор!

Машина пришла рано утром. Я, как раз, успел замесить большую порцию бетона и подал ее. До обеда можно было не опасаться обнаружения. Мусоросборник был на заднем дворе. Я потихоньку влез на верхнюю балку лебедки, которая, к счастью, находилась в густой тени и, когда мусор начал сваливаться в раскрытый зев контейнера, я прыгнул вслед за ним. Тогда еще мусорные машины не были оборудованы уплотнителем. Я специально прыгнул в самую гущу. В мои планы входило измазаться, как можно больше. Когда все это дерьмо перестало сыпаться, я оказался полностью погруженным в него и только стриженная грязная голова, облепленная картофельными лушпайками и соплями, осталась сверху. Несколько дней назад я подготовил отрезанные у кого то руку и ногу. Ногу я пристроил так, что она, как бы, росла из моего затылка поверх мусорной кучи. А рука, вроде бы, тянулась схватить меня же за нос. За пол часа перед прыжком я принял все пять таблеток и был синий и отмороженный, как пингвин на льдине. И мне было плевать на все. Я задрал голову к небу, широко открыл глаза и уже ничего не боялся.

Машина подъехала к мосткам, на которых стоял солдат. Он привычно занес свою пику над кузовом и… замер, встретившись со мной глазами. Зрачки у меня были расширенные и мертвые от таблеток. Лицо синее и грязное. При этом тела не было видно – одна голова в окружении ноги и руки. Солдат еще раз попытался ткнуть пикой, но снова не решился. Он бросил ее куда то вниз и остервенело перекрестился, потихоньку бледнея : «Тьфу ты, Матерь Божия! Что вытворяют, звери! Это же надо! Уже головы режут!»

Прошло не очень много времени, когда я пришел в себя. Внутренний контроль подсказывал, что надо бежать. Я лежал на мусорной свалке в куче дерьма. Вокруг что то горело и рылись собаки вперемежку с бомжами. Никто принципиально не обращал на меня внимания. Они тут были не лучше.

Не торопясь очень, я вылез на самую высокую в этой местности сопку и сразу увидел море! Господи! Сколько лет я мечтал об этом. Море! Как я любил его когда то! Начинался июнь. Было совсем тепло и даже жарко. Немного мутило.