Потом я почувствовал, что лежу на наре и мне очень-очень плохо. На меня дули, брызгали, трусили платками. А мне было еще хуже. Говорят, меня не было полтора часа. Но, я вернулся. И спектакль, который называется жизнь, продолжился. Шоу маст гоу он!

После всего этого концерта, который продолжался часа четыре, ведра выпитой воды, с задницей совершенно черного цвета и разбитой головой, меня оставили в покое, предоставив возможность общаться с сокамерниками или выбирать себе друзей –«семью», как это там называется, или жить волком-одиночкой. Но мне хотелось только одного – покоя!

Однако мой темперамент и врожденная общительность, не позволили долго оставаться одному. Тем более, что уже через месяц обстоятельства сложились таким образом, что я сам стал паханом этой камеры. Это случилось прямо в новогоднюю ночь. Такой вот подарок судьбы. А прокурором и палачом у меня были бандит и убийца. И я тоже заставлял новеньких принимать присягу, и пить воду, и получать лаптем по заднице. Единственное и, пожалуй, самое главное – при моем, так сказать, руководстве никого не изнасиловали. Это я категорически запретил. И, может, когда-нибудь мне это зачтется.

Развлечений в камере было мало. Разве что – присяга, да новенькие. И, все же, интереснее всего было сидеть с ворами. Редко, даже на воле, можно встретить таких юмористов, прикольщиков и хохмачей. Они почти все бесподобные артисты и рассказчики. И так, как я смеялся от их рассказов, я, пожалуй, уже никогда не смеялся, да и не смогу уже.

Сидел в камере один замечательный вор – Леня «Замороженный», еще его называли особо близкие друзья – «Холодильник». Даже не знаю, почему. Трудно представить себе более веселого и общительного человека. В камеру его принесли полумертвого – менты избивали его до полусмерти, вешая каких то своих мертвяков. Все ребра были сломаны, лицо совершенно неузнаваемо. Пульс нитевидный. Почти без дыхания.

Но, когда он чуть оклемался, я просто боялся помереть со смеху от его баек.

-Едем мы с подельниками в пригородном автобусе. - Начал он очередной рассказ. – Рогулей набито, как сельдей в банке. С базара едут. Все упакованные. Я пристроился тихонько к какому то лоховатому деду, товарищ подставил его и я аккуратно принимаю лопатник – кошелек, значит. Передал третьему и тот свалил вперед автобуса. И понадобилось же этому деду полезть зачем то в карман. Полюбоваться на гроши, видно. Мама дорогая!! Какой тут балаган поднялся, какой вой! А он, вдобавок, со своей старухой. Это уже был не автобус, а сплошная сирена. Ну, я не первый раз в передряге. Но, чувствую, сейчас шмон начнется. И так все на нас смотрят. Хоть мы и в разных местах. Орут: «Злодии! Воры!!»

Я втихаря маячу нашему переднему, он скидывает мне лопатник и я незаметно подставляю его деду в ближайший карман. И тут же начинаю свою программу: «Да, вы, мол, поищите хорошенько! Что вы все время хлопаете себя по одному карману и глотку дерете. Может, гаманец ваш в другом кармане!» Но, дед как будто не слышит и продолжает убиваться: «Ей, злодии, всю выручку выкрали!»

Тогда я давай к старухе подъезжать: «Да, поищите вы! А то, он у вас какой то контуженный!» Знаю же, где кошелек. Я бы и сам уже показал. Старуха, после того, как уже сто раз его пообмацывала, давай мацать снова. Привыкла, видно, за всю жизнь мужика шмонать, стерва горластая. И, вдруг, лап… А кошелек на месте! Глаза на лоб. Она аж задохнулась от возмущения!

«Ах ты, ирод франсуватый! Ах ты, дурень проклятый! Ах ты, придурок контуженный!» Автобус начал гомерически хохотать. Старик стоял молча, с раззявленным ртом, потом как заорет:

«Ей, люди! Да, если бы ж я мог положить гаманец в той карман! Да у меня еще с войны левая рука парализованная!»

Эх, сколько было таких рассказов! А, как одна их баба сдуру или по пьяни сняла какого то молоденького офицерика и на сходняк в катран притащила. А, по дороге, ему, пьяному козлу лапшу на уши вешала, что ребята, мол, все свои в доску. А девчонки, вообще… И, после ужина, у них там выключают свет, все быстренько раздеваются. Ну, а уж там, кто кого нащупает…

Ее, дуру, сначала на хате чуть не прибили, потом врубились в хохму и подиграли. Офицерик нажрался встельку. Сидит, баб глазами раздевает, примеряется. Штаны топорщатся. Ну, и что…

Свет выключили. Он, как по тревоге, портупеи давай с себя драть вместе с портками. Стоит в темноте, шатается, руками вокруг водит. Смех, да и только. И тут свет включается! Он один, бедолага, посередине комнаты, в чем мать родила. А вокруг, пятнадцать пацанов с пушками на него направленными… Он, как увидел, так и уписался сразу, прямо в ботинки свои. Потом пукнул, присел и расплакался молча! И никто уже не трогал его.

Однажды Холодильник чуть не убил своего лучшего друга и подельника. Они были вдвоем на «гастролях» в Питере. Весь свой скарб Леня перед отъездом спрятал в диван. И, когда, после удачно проведенного дня, из ресторана, он позвонил сожительнице, она сказала, что золота нет! О заначке знала только она и друг, который сидел с ним рядом. Через несколько дней, после разборок с авторитетными ворами, друга решили вывозить в лес \и мочить\ «крысу». Он ничего об этом не знал, но уже боялся - воровская чуйка что то подсказывала. А утром назначенного дня, Леню приняли менты и при обыске все его сокровища нашли в том же диване, но с другой стороны – он просто перепутал. И смех и грех. Вот так легко и ни за что чуть не порешили человека…

Лет через пять после освобождения Леня эмигрировал в Канаду. Я как-то, от нечего делать, навел о нем справки и хохотал до изнеможения, когда узнал, как он, возмущенный до глубины своей воровской души, рассказывал всем, как какая-то черная проститутка опоила его клофелином и обобрала до нитки. Все, наворованное непосильным трудом здесь, в Союзе, забрала, сука! «Как!? – Кричал Леня, чуть не плача. – Кого!!!? Меня, профессионального вора…»

Да, развеселая жизнь была! Я тогда сдуру себе даже шары в член позагонял. Такая идиотская и очень опасная операция, возможная только там. Был у нас один идиот, который, набивая себе, как впрочем, многие и на свободе, сексуальный авторитет, распинался, что женщина, сидя на этих шарах, вертится, как шкварки на сковородке, вырывая с криком волосы у себя на голове и у тебя на груди - от экстаза. Так и говорил. Ну, а мы, бараны и клюнули. Он даже знал, как это сделать. А, что может остановить мужчину в желании удовлетворить женщину, когда он хочет так, что неба не видит. Когда, куда он ни посмотрит – перед глазами женские губы – вдоль и поперек! А впереди у него лет пять отсидки. Да, он готов свой пенис на лохмотья порвать.

Уже потом, спустя много времени, все мои женщины говорили, что ничего особенного в этой новации нет. Впрочем, ни одна не позволяла вырезать эти, вроде, бесполезные бугры.

Короче, я взялся выточить из толстого стекла шары для себя и для троих соседей. Работа тяжелая и трудоемкая. Стекло – твердый материал и обрабатывать его вручную об любую подручную поверхность сложно. Но другой материал не подходит – иначе шар врастет и будет причинять боль при употреблении. Причем, поверхность должна быть настолько гладкая, что в стакане воды шара не должно быть видно. Сеня – товарищ по нарам, сделал из черенка ложки зубило. Вместо молотка служил простой ботинок. Вот и все хирургические инструменты. Плюс стрептоцид, йод и марганцовка.

Операция началась. Вся техника заключалась в том, что надо было внутреннюю шкурку на самом-самом оттянуть и положить, привстав \мне\, на край тумбочки. Товарищ должен приставить к этому месту зубило и, изо всей силы, чтобы не бить потом второй раз, но и, чтобы не промахнуться, ударить ботинком по зубилу. Самый сложный момент – это, когда в обливающуюся кровью, стремящуюся закрыться дыру, дрожащими, окровавленными, скользкими пальцами сам должен вставить шар. Если шкурка выскользнет – все! Дырка закрылась. Надо бить снова – найти ее уже невозможно – не дастся!

Это очень болезненная, дурная и опасная операция. Но, как говорится: «За милых дам, за милых дам!..» Короче, я вставил себе три шара, конечно, не сразу. И две попытки были неудачными. После этого мой красавец стал похож на рашпиль и покрылся шрамами, как боевой конь. Да! Это было очень страшно!! Но, зато, как круто!