И вдруг всё стихло. Огромная стена, крепость, мост начали темнеть, тускнеть, пропадать, растворяясь в воздухе. Девушка на балконе неожиданно обернулась к нам и мы увидели её огромные зелёные полные ужаса и безмерного отчаяния глаза. Она протягивала к нам руки, умоляя о чем-то. Губы её шевелились. Шлейф выпал из рук и развевался, подобный огромному белому флагу. Черты лица трудно было хорошо разглядеть из-за густых прядей белых волос, закрывавших его. И, вдруг, порыв ветра резко сдул волосы с лица.

Ноги у меня стали ватные. Лоб покрылся холодным потом. Я еле сдержал себя, чтобы не закричать, вглядываясь в него и почувствовал, как волосы на голове зашевелились. Ольга жалобно тонко вскрикнула и упала бы, если бы я не успел подхватить её. Там, на балконе, была ОНА!

Ощущая дрожь во всем теле, я подвёл Олю к креслу и усадил. Она сидела молча, с закрытыми глазами и зубы её тихонько постукивали. Я обернулся к берегу, но там уже была только тёмная ночь. Ни крепости, ни берега, ни даже звёзд в небе не было видно. Только наш одинокий корабль, как таинственный “Летучий Голландец”, сверкая огнями и гремя бравурной музыкой, несся куда-то в чёрном пространстве ночи.

Всё оставшееся круизное время пролетело, как один сказочный волшебный сон. Я не узнавал мою Оленьку. Как будто вернулся наш короткий медовый месяц. Она была нежна и ласкова, весела и мила. Где бы мы не появлялись, она была спокойна, царственна и прекрасна. Я ходил рядом и боялся сделать резкое движение, чтобы не спугнуть случайно это ненадёжное счастье.

Через неделю мы были в Одессе. Морской полёт кончался. Корабль медленно и величественно пристраивался к причалу Морвокзала. Мы с Ольгой, чтобы не оказаться в хвосте толпы выходящих пассажиров, заранее приготовились и заняли места у трапа. Я смотрел на приближающегося Дюка, красавицу-лестницу, зелёные холмы приморского бульвара, слышал веселые гудки пароходов, ощущал горячую, смуглую Олину руку, но сам был где-то не здесь. Что-то сосало под ложечкой, какая-то непонятная тревога долбила сознание. Я был рассеян и хмур. Оля заметила это и тоже замолчала. У неё была такая нехорошая черта — быть усилителем. Она могла до небес поднять и без того хорошее настроение. Но уж плохое она опускала до похоронного марша.

Трап почти спустили и мы готовились сходить, как я заметил, что на подъездную дорогу к порту на большой скорости выскочил уже знакомый белый “Мерседес” и, лихо подкатив прямо к трапу, замер. Из кабины, не закрывая дверцу, щегольски вышел совсем молодой мужчина в белом костюме и, разглядев у перил Ольгу, радостно замахал ей рукой.

Я не очень удивился, увидев, как она разулыбалась ему в ответ, и, даже не повернувшись ко мне, побежала вниз по трапу. Мне не хотелось им мешать, я даже не очень расстроился и, снова протолкавшись сквозь толпу выходящих на берег, поставил сумку на железную палубу и, сев на неё, ловя ироничные и сочувственные взгляды новых знакомых, начал ожидать, пока все сойдут. Спешить мне уже было некуда.

Через полчаса палуба очистилась и затихла. Я, не торопясь встал, в груди было пусто и холодно, несмотря на тридцатиградусную жару, взвалил на плечо свой багаж и поплелся к трапу. Не глядя, сошёл вниз и чуть не наткнулся на сидящую точно в такой же позе, как и я пять минут назад, Олю. “Мерседеса” не было.

Я оторопело уставился на неё. Наконец, белая головка поднялась, с веселым возмущением уставившись мне в лицо. Бесики играли в зелёных глазах:

—Послушай, молодой человек! Я что, теперь всю жизнь должна тебя ожидать?! Она встала и, оставив свою сумку на земле, пошла вперед, не оборачиваясь. — Я есть хочу! — Донеслось до меня, на полусогнутых подхватывающего радостный груз.

Весь день и всю ночь мы кутили в Одессе. Объездили всех родственников, половину кабаков и к обеду следующего дня, еле живые, выехали домой. Обратно я поехал через Молдавию.

Машина петляла, пробивая себе путь через бесконечные села. Я злился и пил минеральную воду. Пекло. Оля свернулась на заднем сиденье клубочком и дремала. К вечеру она проснулась, перелезла вперед и начала кормить меня черствыми пирожными. Наконец, мы въехали в Украину.

Дорога была хорошая и почти прямая. Мощный мотор урчал тихо и надёжно. За окнами машины начинало темнеть. Похолодало. Прогноз обещал близкие дожди. Я закрыл верхний люк, но всё равно сильно сквозило.

—Закрой окно. — Попросил я Олю. Она сидела, прикрыв глаза, и слушала тихую музыку. На мою просьбу она даже не пошевелилась. — Закрой окно! Дует. — Повторил я громче.

—Не хочу! Мне так хорошо. — Её волосы развевались в сильной струе холодного воздуха. Нотка неприязни зашевелилась во мне.

—Мы оба приедем домой больные. Прикрой хотя бы.

Она опять промолчала.

—Ты слышишь, что я тебя прошу!? — Уже нервно повышая голос, прошипел я.

—Отстань! — Огрызнулась она резко.

Раздражение закипало во мне всё сильнее.

—Я тебя последний раз прошу! — Всё ещё стараясь сдерживаться, хрипло выдавил я.

—Да пошёл ты!.. — Взглянув на меня с нескрываемой ненавистью и презрением, сказала она, как плюнула. Достала из бардачка флягу с коньяком, которую я всегда возил с собой, и начала пить прямо из горлышка.

Правой рукой, уже свирепея, я схватил её за локоть и сильно дернул к дверце. Она вырвалась и, вдруг, неожиданно сильно, наотмашь, хлестнула меня по лицу. Удар пришёлся прямо по глазам — она била, не глядя.

На секунду ослепнув, я ощутил, как во мне поднимается горячая чёрная волна дикого бешенства. И уже ничего не мог с собой поделать. А, самое страшное — не хотел. Мне это нравилось!

Я прекрасно видел, знал, что опять пропадаю, меня бесповоротно засасывает в этот сладкий капкан семейного ужаса. И ни жить с ним теперь, ни вырваться на волю я уже не смогу никогда. Теперь вот так будет вечно. За одну секунду перед моими глазами пронеслись все одиннадцать страшных лет! Нет! Нет!

Правая нога всё сильнее давила на акселератор. Мощный мотор приемисто набирал обороты. На спидометре было сто шестьдесят. Прямой, как стрела, участок дороги кончался. Впереди пунктиром замаячили бело-чёрные столбики, указывающие направление поворота. Я не сбавлял газ, давая выход своему бешенству. Ольга тоже сидела, молча устремив взгляд вперед. Мы были похожи на двух камикадзе, идущих на таран. Но только самолёт был один!

Она молчала. Молчал и я. Скорость росла. До столбиков оставались считанные метры. За мгновение до удара мы повернулись друг к другу...

Приземистая “Вольво”, как страшной силы снаряд, пробила небольшие столбики ограждения и серебристо-серой ракетой взлетела над обрывом в вечернее небо. Пролетев метров двадцать, она упала на камни и, разваливаясь по частям, начала стремительно переворачиваться. Из неё, как из пращи, сначала вылетела женщина и сразу за ней мужчина. Машина ещё несколько раз перевернулась, потом загорелась и взорвалась.

Они лежали совсем рядом друг с другом. Боли уже не чувствовали. Как-то совершенно спокойно, с оттенком грусти и тоски, смотрела она на своего спутника.

—Я знала, что рано или поздно ты это сделаешь! И я рада! — Она замолчала на секунду, пытаясь сдержать кровавую пену, выступавшую на губах.— Я больше не боюсь тебя, любимый! — Она хотела сказать ещё что-то, но только хрип вырвался из покалеченного тела.

Напрягая последние силы, он, как бы благодаря её за эту неожиданную ласку, прошептал:

—Прости, лесная красавица! Прости, принцесса!

—Так ты тоже знал?!.. — Она попыталась улыбнуться, но он уже ничего не слышал. — До встречи! — Одними губами пошевелила женщина и её сердце остановилось.

Глаза их некому было закрыть и они ещё долго смотрели друг на друга, пока вечерний туман не укрыл их росой.

* * *

Представление кончилось. Сотни духов разлетались из самых потаенных уголков двух тел, так долго бывших для них зрительным залом. Артисты покинули сцену, которой служила им вся Земля.