Что побледнел, сердешный? Страшно? Что больше потерять боишься? Жену с квартирой, с удобствами здесь или душу где-то там... Ну, решай! А-а! Тяжело. Не можешь.

Вот тут-то я тебя и подловил. Вот теперь я тебя искушать буду. Вот теперь держись, проверь свою силу. Ты удивлён? Ну, конечно. Такая откровенность. А чего мне прятаться? Ты знаешь, кто я. Да я и не самая маленькая твоя часть. И сейчас или потеряю тебя навсегда и тогда ещё много чего, или мы с тобой такого наворотим.

Он ходил вперед назад по комнате, то исчезая в полумраке, то возникая вновь. Руки нервно потирал одна о другую, похрустывая суставами, чего я тоже никогда не делал и, всё же, сходство было несомненное. Он привлекал моё внимание так, как, наверное, никто в жизни. За исключением... Я посмотрел на свечу, окруженную нимбом и, уже в который раз, успокоился. Чары экспрессии, напора, убедительной силы и обаяния собеседника слетели с меня, как пух. И я снова видел того, кто был передо мной тем, кем он был.

И, всё же, он притягивал. Куда правды деть — опыт, великая сила. Он был профи самого высокого класса. Не знаю, заметил ли он, как я отвлекся, но продолжал.

—Ты даже представить себе не можешь, на что мы способны вместе! — Я хотел что-то возразить, но он остервенело махнул рукой, приказывая сидеть молча. — Сиди! И не напрягайся. Не надо придумывать, чего бы такого несбыточного, сверх невозможного у меня попросить, чтобы иметь возможность отказаться. Я могу всё! Но я теперь тоже ученый и на этот раз сам тебе предлагать буду. И для этого ты должен будешь войти ко мне, сюда. — Он сделал приглашающий жест переступить порог зеркала, если у зеркала есть порог.

—Нет! — Я тоже встал и сделал шаг назад, поднимая руку к груди, как бы защищаясь.

—Ну-у-у! Вот тебе раз. Что ж ты? Зачем так боишься? Ты же хотел испытать себя. Ты же кичился тем, что ничего не боишься на этом свете. Где твоя смелость? Ты должен попробовать это. Ты же хотел всё на свете узнать. Ты же во все дырки всю жизнь влазил, кругом свой нос совал. Налазился, скучно стало. Ну, так тряхни стариной. Такого ещё никто не испытывал. Не бойся. Ну, хочешь, перекрестись. Давай, давай, крестись, меня этим не проймешь, и ступай сюда. Экий ты нерешительный. - Я стоял, как завороженный и не мог сделать ни шагу, хотя, честно признаться, мне было очень любопытно. Вот это было приключение. Мне уже было мало того, что происходило. Теперь я понимал Еву. И тогда я решился. Повернувшись к столу, я протянул правую руку ладонью кверху к свече, приглашая нимб войти в меня. С ним мне было бы спокойнее.

Но сияние мигнуло ещё ярче и не двинулось с места. Я был между светом и тьмой. Мой собеседник сидел в кресле, держа в руках рюмку, и улыбался.

—Ты хотел обхитрить меня. Ну что ж, давай, хитри, мне нравится этот спорт. Изворачивайся, ври, лукавь. И иди. Ступай смело! — И, встав, он опять сделал приглашающий жест, как бы уступая дорогу. — Всё правильно. Да ты, вообще-то, понимаешь, кто главный во всей этой истории — он сделал широкий-широкий жест сразу двумя руками. — За кого идёт главная битва? Нет?! Да ты же, мой дорогой! Ты! Там где есть добро и зло, обязательно должен быть кто-то третий. Оценивающий всё это. Иначе и добро и зло теряет смысл.

Без человека зло — абстракция, а добро — утопия. Хоть ты, пока, и, всего-навсего, запрограммированная марионетка в наших руках, поле нашего боя. Но без тебя мы — ничто!

Помнишь, я устроил тебе вилку? Ты должен был потерять всё, или стать подлецом на мгновение. Всего лишь на мгновение... Я дал тебе, как в сказке, три дня и три ночи. И ты выбрал второе. Да, второе!!!

И тут же ты всё потерял. Ха-ха-ха! Всё-всё! И подлецом навсегда остался. Твоя память не даст тебе отмыться. Теперь ты стал умнее и сильнее. Ты больше не повторишь той ошибки. Как и Ева второй раз не сорвала бы яблока. А напрасно! Поддаваться искушению так приятно. Но делать это надо со вкусом. Ты не прав. Самая высокая роскошь — это…! … делать зло сознательно!

Самые отъявленные негодяи и убийцы, оправдывали себя, считая если не Робин Гудами, то жертвами обстоятельств, общества или близких и в итоге мучались совестью, переживали, кончали собой в муках раскаяния. Зачем?!

Если бы хоть один из них мог ощутить блаженство от подлости, сделанной и задуманной без цели, без расчёта, без оправдания. Если бы они знали, как легко и свободно чувствует себя человек, лишенный ограничений морали, воспитания, приличий, веры, привязанностей. Лишенный страха наказания, смерти, боли, осуждения. Что любовь в сравнении с этим? — жалкое рабство! — Он говорил, подавая мне руку, как-будто это было совершенно естественно и я чуть ли не каждый день ходил в зазеркалье.

Его рука всунулась в комнату, аккуратно поддерживая, взяла мою руку и потянула, приглашая внутрь. Мягко и настойчиво.

—Подожди секунду. — Сказал я, отнимая руку. Мне было не по себе. — Почему ты сказал, что я запрограммированная марионетка? Ты не прав. Я имею свободу воли. И делаю то, что хочу. — Я даже отошёл от зеркала.

—Глупости! Я ещё раз повторю — ты запрограммированная марионетка. А свобода твоей воли сродни свободе пассажира, бегающего по коридору вагона, в котором он не имеет даже права зайти в чужое купе без разрешения. Он тоже думает, что свободен. Но свобода его ограничена. Или ты хочешь сказать, только честно, что не запрограммирован на создание семьи, на рождение детей, на поиски работы, обеспечивающей благополучие этой семьи, на определённые социальные и моральные связи. Я уже не говорю о физиологии. Тут вы абсолютные роботы. Вы запрограммированы на еду, на питьё, на сон, на секс. На определённую схему развития, на миллион всевозможных условностей общества и личности. Да ты просто кукла!

Не от всего, конечно, но кое от чего я попробую и, наверняка, сумею тебя освободить. Заходи, не бойся. Пока, это тебя ни к чему не обязывает. — И он снова уверенно и сильно взял мою руку, для чего ему пришлось высунуться наполовину.

Я оглянулся, пытаясь оттянуть время, подошёл ближе, но так и не переступил высокий порог. Только заглянул внутрь и отошёл к окну. Решение было принято и, наконец, мне стало легче. Всё-таки я был свободный человек, а не чья-то марионетка. И сейчас доказал это.

—Нет! Мне нечего там у тебя делать! Да и что ты можешь мне предложить? Всё, что ты рассказывал, мне не интересно. — Мне даже стало как то смешно и стыдно своей минутной слабости и нерешительности. Лицо за зеркалом исказила разочарованная гримаса и оно снова начало меняться, с каждым мгновением всё больше становясь похожим на моё собственное.—Не хочу я освобождаться, пока, от своих границ и даже от своих цепей. Мне нравится быть обязанным своим родителям, мне нравиться быть зависимым от моей семьи, друзей, работы. Я хочу быть рабом своей любви, пусть тяжёлой, пусть обременительной. Но, всё же, это любовь! Уж как могу. Я не собираюсь вот так запросто, вдруг, отказываться от своих привычек, даже вредных. От чего мне положено, я сумею освободиться сам и буду хвастаться этим перед всеми. Даже бессмертия я от тебя не приму, я заслужу его! Я не хочу ни купленного здоровья, ни задаром доставшегося богатства, ни, тем более, незаслуженной славы или любви. Развлечения и преступления меня не интересуют, я комара убить не могу, а приключений мне и без тебя достаточно. Вот и ты ко мне пришёл по первому зову, чего ещё желать?! - Я вдруг вспомнил, что рука у него была тёплая и мягкая, как любая другая в мире рука, но от этого мне стало, почему-то, мерзко и неприятно.—Я хочу жить, но жить по-настоящему. Пусть тяжело, пусть страшно, пусть больно или скучно, но это будет моя жизнь. Я сделаю её сам. И раздвигать свои границы я тоже буду сам. Это моя свобода и я её хозяин. А обстоятельства, которые подставляешь мне ты, или Господь, или судьба?.. Ну, что ж! Вы мудры. Но выберу, всё же, я! — Я, почему-то, начинал психовать. Мне не нравилось быть убогим. Руки дрожали. Я ещё раз выпил и, судя по всему выпитому, уже давно должен был быть вдребезги пьян. — Я достаточно образован и наслышан о твоих клиентах. Орфей, Фауст, Мастер, мой Эдик. Ещё продолжать? Ни одному из них я не могу позавидовать. - Собеседник казался немного растерянным.