В огромном городе среди друзей и знакомых я одинок, как пустынник. Мне плохо. То есть, нет! Конечно, я не плохо жил. Наоборот! Я жил даже лучше, чем очень, очень многие. Но я жил не так, как хотел. Я понимаю счастье не так, как мне его предлагают и навязывают. Я не могу быть счастлив в одиночку или в узком кругу. Для меня счастье, это не секс и не деньги, не кабаки и не престиж. Я не могу встретить среди людей никого, разделяющего со мной это понимание и способного нести этот груз. Поэтому, я всегда жил больше внутренней жизнью. Там мне было легче и комфортнее. Люди, с которыми я общался там, не изменяли, не предавали, не продавали меня. Там я находил мой мир. Там я и Бога своего ищу. Но и там пока не нашел.

Где же выход? Он не во зле, это однозначно и ты мне не поможешь. Я стремлюсь к Свету. Но, может быть, поняв тебя, я стану ближе к истине, ведь и ты часть её. И это станет толчком, необходимым мне, на дороге к потерянному раю, хоть на этом этапе.

Он иронично улыбнулся: — А потом снова пустыня?!

—А потом снова! И пусть, если иначе нельзя.

—Ну, ладно. Предположим, ты прав. И, всё же, что тебе надо от меня?

—Ну, как, что?! Я же спросил, кажется. Кто ты? Что ты? Зачем ты? Какова твоя роль, твоя цель, твоя миссия? Ведь и тебя Бог создал и терпит до сих пор! Зачем?!

—Ты что же, простить меня хочешь? — Он нахмурился и стал мрачен. Одна бровь приподнялась, глаза сузились.

—Да, нет же! Брось. Как я могу прощать тебя? Ты же сказал, что ты часть меня. Хоть и не лучшая, но, всё же. Да и, чтобы простить кого-то, необходимо осудить вначале. А мне нельзя судить. Я не судья. У меня другая цель. Я хочу понять, зачем ты несёшь зло! Зачем это Господу?! Ведь не мог же Он создать тебя для развлечения или случайно. - Я уже начал привыкать к своему собеседнику. И мысль о том, что это лишь отражение в зеркале и, вообще, психологический нонсенс, не отвлекала меня. Я оказался так увлечён беседой, что просто рассвирепел, если бы кто-то вздумал помешать ей. Но никто не мешал. Да и вряд ли бы смог. За тяжёлыми шторами было совсем темно.

Свеча-нимб ярко, не мигая, горела в своём серебряном подсвечнике. А мой визави всё так же сидел, покачивая ногой и попивал коньяк. Наконец, он заговорил снова.

—А сам то ты знаешь, для чего ты?

—Да! Я знаю!

—А для чего Он? Ты знаешь? — он кивнул на свечу.

—Да! Я знаю! - Опять последовало молчание.

—М-м-м — да! Хорошо. Пожалуй придётся рассказать тебе кое-что. Да вообще-то ты и готов меня и выслушать и понять. Только имей в виду, не исключено, что ты пожалеешь о том, что слушал. И уж, вот в этом-то я полностью снимаю с себя вину. Тут всё зависит от того, насколько ты крепко стоишь на своём пути. А, вдруг, соблазню!? Не боишься? - Глаза его были холодны и улыбались жестоко и цинично. Кошки заскребли у меня по сердцу.

—Не боюсь! Валяй. Авось устою!

—Ну что ж, тогда слушай. — Он выпил, закурил неизвестно откуда взявшуюся сигарету, причём дым сразу пополз ко мне в комнату, и встал. И это уж было совсем поразительно. Хотя, почему бы и нет? Я заглянул поглубже за зеркало. Ба! Да там и комната была немного другая. Но разглядывать её не было времени. Да и темно почти в ней было.

—Ты же знаешь, каждый человек готов воспринять лишь то, к чему готов. Это, как в любви. Человек думает, что сильнее любить уже невозможно. А, в действительности, он просто ненавидит. И, по мере своего роста, начинает понимать это. Ты готов принять всё, что я тебе скажу, но, честно говоря, мог бы и без меня разобраться. Ага! Рисковать любишь. Ну что ж. — По обоим комнатам расплывался ароматный сизый дым, но он не был мне неприятен. Сейчас я бы, наверное, и сам закурил. — Ведь ты знаком и с законом кармы, и с законом реинкарнации. И, неужели, зная всё это, так трудно понять, почему рождаются слепые, глухие, горбатые или, вообще, со всем этим букетом, дети! Почему торговку, обсчитывающую всю жизнь людей, вдруг, без видимых причин разбивает паралич и всё, накопленное по чулкам и заначкам, приходится отдавать добровольно врачам. Почему от того же врача, бессовестно обирающего своих несчастных больных, вдруг уходят и жена, и дети, и друзья. А он неожиданно спивается и становится никем. Почему стерва, устраивающая своему мужу варфоломеевские ночи через день, вдруг кончает собой из-за неразделённой любви к артисту, которого она никогда живьём не видела. И так далее, и далее, и далее. При чем тут я?! Кто виноват?! Чего на зеркало-то пенять, коли рожа крива.

А скажи ты мне, ну как заставить прекрасного художника, начинающего деградировать, штампуя один и тот же ходкий пейзаж, чтобы купить любовнице шубку, вновь задуматься о душе. Вновь обратиться к Богу. Вновь творить. Ведь всё это нужно не только ему! Он уже не принадлежит себе. Не иначе, как придётся его любовнице как-то погибнуть. Ах, какой кошмар! Какой страшный демон! Враг рода человеческого!

—Ну погоди, погоди! Дай слово сказать. Не все, конечно, живут свято, но и не все такие уж грешники. Большинство идут кое-как, спотыкаясь, по своей дороге совершенствования.

—Да! Да! Ты правильно сказал: «спотыкаясь по дороге совершенствования». И камнями преткновения на этой дороге являюсь я! А Он — Свет в конце этой дороги. Свет, освещающий её. Только умный человек понимает, почему свет, вдруг, меркнет перед ним, камни попадают всё чаще, несчастья обрушиваются, как из рога изобилия. И он, если не благословляет испытание, выпавшее на его долю, то по крайней мере ищет причину и устраняет её. Дурак же, в этой ситуации, пытается скрыться от беды, прячась в построенных на крови хоромах, прижимая к груди украденные сокровища. Чего стоят эти сокровища?! Эти замки?!

Всё рассыплется в мгновение ока по мановению палочки дирижера. Эх! Но часто дирижер медлит. — Он театрально взмахнул руками и, встав, крутанулся на каблуках вокруг себя. — Ведь не все сразу становятся учениками на этой дороге страданий и побед над собой.

Да, да! Только над собой! Ты прав! Далеко не все и далеко не сразу! Большинство начинает просто учебными пособиями, декорациями или живыми розгами. Ну как не назвать пособием страдания, муки, восторги “скупого рыцаря”, скажем. Как не назвать розгами “Великого инквизитора” и его подручных. Как не назвать декорациями толпу, кричащую: “Хлеба и зрелищ!” Смешно, тягостно, грустно наблюдать за потугами начинающих.

И не берет ли зависть при созерцании жалкой смерти человека, одетого в рубище, от голода, холода, болезней, но память о которой будет жить века и века. Душа которого займет высшие ступени в иерархии самых светлых святых. А ну-ка, вспомни Сократа и Дориана Грея. Кто из них путник, а кто пособие?! Кем быть лучше? Что выбираешь? Может и ты хочешь вечную жизнь в этом теле? А?! — Он угодливо, саркастически изогнулся. — Не прельщают тебя лавры Фауста! Вижу, вижу. Ученые стали.

Ну что ж, может быть, другие пожелания. Испытай свою силу. — Он опять хитренько засмеялся. И, вообще, стал ерничать. — Думаешь, случайно я Еву искушал? Думаешь, это я такой нехороший! Ах! Нет, дорогой. У меня приказ был! Искушение — это испытание духа. Слабый ломается, сильный идёт дальше, не останавливаясь, и даже не глядя. Святого искусить невозможно. Он этого не заметит.

А ты, ведь, не святой. Ты даже, просто не сильный. Стонешь тут — ой, плохо мне, плохо. Нет радости в жизни, нет удовольствия. Ой-ой-ой! Бедненький! Просто хитрый ты. Вверх тянешься — конечно, не плохо бы к Господу под мышку спрятаться. Там, в Свете всем хорошо. Может и твои пятнышки не заметят. Но и с Земли уходить не очень пока хочется. Да, вроде, одно другому и не мешает.

Почему бы не прикупить домик, и машину, и дачку, и деньжат побольше. Но, конечно, при этом молиться, молиться, молиться. Поститься, поститься, поститься. А после поста и молитвы неплохо бы и водочки, и девочку. Нет, врешь, дорогой! Уж пришло время определиться. Или туда, или сюда. Не спорю, ты поднялся чуть-чуть. Но и грохнуться можешь. Ой, как упасть.