У того разговора с «Возвращением Василия Бортникова»^{126} нехватало линии «для мужиков»: германская вежливость — это жена рассказывала, а вот германские женщины — он при ней ограничивался междометиями. И вообще германский плен — для него не юмор, не в тот момент я попал к нему. Ему грозили. Его упрекали. Ему сказали, что дело еще дойдет. Так не обойдется. Впрочем, все мальчишеские версии я знаю наизусть. Есть письма в приложении к «Айн Оффенес Ворт»^{127}.

В «Дерзкий незнакомец» это попало случайно.

Кондотьер — это наемный полководец. Не браво — наемный убийца и не ландскнехт — наемный солдат, а именно полководец. Начальник дружины викингов, а сами они могут быть и не викинги. У русского царя в чертогах есть палата.

Очертанья чертога в черный четверг были другие. А кто протащил В. в п.?^{128} Вот ты, как твоя фамилия?

Кторов! Или Массальский. Когда они вдвоем, я точно знаю. Конечно, профессор Массальский. Этого не узнал. Кроме того, у него такая стремительная походка и свирепый вид, что не похож на Володю Заманского. Заманский конечно.

Всякую ерунду приходится загонять в 43 страницы. На самом деле надо переписать «Японский транзистор», а все остальное сократить и не распространяться. А все остальное отправить в РИТУАЛ.

Мы кажется идем в театр.

Я копировал. Я переводил с языка радости на язык чужих слов. Нужен совершенно другой язык. Тебе приходилось замечать. В другом месте на большом формате два слова для другого человека. Как мало от нас осталось. Тебя там нет. Меня там нет. Там нет ни слова о нас с тобой. Я ехал на этом трамвае. Эти имена ничего не значат. Какой-то другой язык. Неужели самое интересное — цитаты из чужой книги? Странное впечатление. Я не сижу, я не порчу, я не размахиваю. Чем дальше сегодня, тем хуже будет завтра. Пустое место на первый взгляд. Я напишу 14 страниц. Не приходило в голову то соображение, что кое-что все-таки и тут осталось для читателя неизвестным. Отредактировано. У автора не спросили. Законченность такого звука. Потом два слова о лексике. Ты был голодный, ты шел в столовую, после столовой ты становился другим человеком. Не было такого. В таком эпизоде скрывать было нечего. А он остался жив? У кого можно спросить? Если есть название улицы, то вспомнишь номер трамвая. Ты напишешь потом письмо, тебе не ответят. Я когда-то из этого ящика извлекал слова. Это происходило таким образом. Звуки оттуда, кусок бумаги на столе, и я записываю слова, которые могут пригодиться. Слова из ящика похожи на слова старой газеты, если она интересна. Вот вырезка. Тут все есть, можешь не стараться, тут даже лучше. Трудно поверить. В каких отношениях такие клочки находились с готовыми словами из книги? Можно было просто брать слова из книги. Но там были имена. Там были другие имена. Будут схожи лица. Как только эти три слова, так сразу поворот. Звуки были удивительные. Просто нечего было сказать, а сказать что-то надо было. Меня там больше не будет.

Из ящика будут звуки. Я не хочу звуков. Пусть будет тихо. Иначе все это происходило. Иначе. Все слова надо выбросить. А ты не смотри. А я не буду обращать внимания. Мало того. Мало того. Много было всякой всячины. Песни не получилось. Я не хочу. Я не хочу. Грубость. Таким же путем. Пусть будет «Ритуал». Не поднимешь, не поймешь. Я когда-то писал диктант. Шпаргалки помогали. Когда их стало много, они стали мешать. Таких слов не употреблял. Потом вдруг показалось. Потом исчезло. Нет, это еще не все события. Про какие-то узлы. Потом пятый угол. Я считал пятым углом — куда не засматривал. Описание мятели. Последний номер журнала. Он тоже не помнит. Отчетливо «не то». Такой голос. Непонятно царапает. Я буду бояться новых царапин. Была без радостей любовь. Вот странное сочинение. Где у него конец, где начало? Как-то иначе все происходило. Как-то иначе. Ходишь у развалин крепости. Прошел мимо развалин. Тут была дорога на эшафот. Какие слова. Любым способом возвратить. Не хотел сказать «панцирь черепахи». Выбрасывать слова. Не было там ничего такого. На любой странице можно остановиться. Ты попал в переплет, ты нам больше не нужен. Уже такие слова. Я не знаю, зачем это нужно было. Такими вещами можно не заниматься. Вот еще как. Ни один из этих подходов не давал продолжения. Я смотрел на белую бумагу с надеждой. Вот это слово я и хотел найти. Разные способы отметить одно и то же. Плетеное кресло. Вот какое слово давно не употреблялось.

С угрюмым остервенением долбил одно и то же. Как отличить красноперку от плотвы, это просто. Вот как отличить плотву от красноперки, когда обе в озере, это трудней. Такой переплет тоже заморачивал голову. Пришлось покинуть. Не так резко.

Несколько раз подлетал к обреченному дому и каждый раз с той стороны. И каждый раз из школы, чтобы сразу же окунуться в другие занятия. Целый день катались на коньках, ноги болели на другой день. Прямо больно ногам было шагать, когда надо было идти в школу. Дело Домановых. Обложка журнала «Всемирный следопыт».

And his principal pleasure in life was denying robustly anything that anyone else said. It wasn't going to be easy. She had one weapon and one weapon only, and that was conversation^{131}.

Жутко было интересно когда-то, я потом 5 лет только об этом и рассказывал. Разумеется, через 5 лет у нас появились другие источники. Через 10 лет тот же анекдот повторялся в новой аранжировке. На старой пожелтевшей бумаге «а эрудиция от Эдиты Пьехи до иди ты в» звучала как натяжка, потому что в 55 г. никто не знал Эдиту Пьеху. Тогда была Ружена Сикора.

Церковная кружка висела рядом с почтовым ящиком, и была остроумная надпись и о ней веселый рассказ в кафе «Один раз он был и у баронессы Фридэ». Один раз он всюду был. Там судебная хроника не зафиксирована. Французский текст не прочитан, оставлен на потом. На даче не было таких книг. У меня с ним был один разговор, а дружбы не было. Один раз был хорошо переписан, но почему-то с другим началом. Слишком большое значение придавалось началу и вообще монтажу и нумерации страниц. Иногда воспринимается как другой текст.

SNAKED APE Snake — naked — ape; the snake of a naked ape; sex starved cobra; some creature syncretic^{132}

Мисс Снэй Кидэйп — чтобы звучало «змея», «голая» и «обезьяна» — это точно, но мало интересно для историка. Чтобы повторялось что-нибудь 125 раз вроде доктор Литвинов, доктор Эн. Эвлер-Мор^{133}. Если 1416 раз повторить «граф Алексей Толстой», то забудут слова Бунина «но никто не видел графа Николая Толстого»^{134}.