Мал сжимает мое плечо.

— Ты плачешь.

Я понимаю, что это так. Качаю головой.

— Прости. Раньше никогда не оказывалась так близко к смерти. Бабушка с дедушкой умерли, когда мне и трех не было. А когда умер Глен, я была подростком. Я не знала его и никогда не видела. Смешно. Мне почти двадцать семь, но до сегодняшнего дня смерть представлялась чем-то туманным и абстрактным. Вроде как есть, но и нет ее. А теперь я чувствую ее всюду.

Мал берет меня за руку и целует ее.

— Согласен, — говорит он.

— Ты, наверное, постоянно тоскуешь по Кэтлин, — произношу я.

— Да, — задумавшись на секунду, признается Мал. — Но еще я считаю, что когда теряешь кого-то юного и в расцвете лет, то понимаешь, насколько хрупкая штука — жизнь. Понимаешь, что появился на свет не ради работы. Не ради того, чтобы мыть посуду или вовремя платить налоги, или, не знаю, чтобы подсчитывать количество выпитого или съеденного за неделю. Мы здесь не для того, чтобы получать престижные премии или зарабатывать деньги. Что проносится в голове, когда понимаешь, что все, время пришло? Это поцелуй, который ты сорвал у своей первой возлюбленной под дубом. Кувырки с братьями на пляже в солнечный день. Первый раз, когда племянница произносит твое имя, и ты понимаешь, что пропал. Что отдашь ей все, что она попросит, включая конечности. Потерять кого-то в юном возрасте все равно что пережить смертельную болезнь. Жизнь дарует тебе второй шанс, который нельзя профукать. Этот опыт либо погасит тебя, либо вынудит сиять ярче. Отличное напоминание о том, что у нас есть редкий дар, мимолетный и тот, что нельзя безалаберно растратить. Хочешь почтить память Ричардса? Живи.

— Вот почему ты никогда не стремился к славе, — хлюпаю носом. — Ты всегда хотел семейной жизни. Свой укромный уголок в этом мире.

И Мал почти его получил. С Кэт. А потом она умерла. И теперь мне немного хочется вернуться в Ирландию и нарожать Малу детишек. Вернувшись домой после своей первой поездки, я ни с кем не делилась идеями, что роились в моей голове.

Как отчасти — и даже больше — я жалела, что приняла таблетку экстренной контрацепции. Потому что это стало бы отличным предлогом все бросить и уехать к Малу. Я сделала бы то, на что не решилась моя мать. Я бы попыталась.

Нахмурившись, Мал трет большим пальцем мою щеку.

— Вот ты все и поняла, принцесса.

***

Следующие дни пролетают как один миг.

Мы с Малом занимаемся долгим, изнурительным, чувственным сексом. Часами болтаем, обнимая друг друга. Я много плачу, а он слушает — много. Мал тщательно разрабатывает план рассказать своей семье о нашей свадьбе, а я собираюсь признаться матери.

Но на практике я не отвечаю на ее звонки, а он не заводит никаких бесед со своей семьей. Каждый день он уходит к ним в гости, но не разрешает им зайти в домик. Я бы сказала, что он избегает моей с ними встречи как чумы, но даже с чумой обращаются по-королевски в сравнении с тем, как он ведет себя со своей семьей в моем присутствии.

Однажды утром, еще лежа в постели, слышу чей-то шепот у входной двери.

Этот Мал — задиристый козел, мало напоминающий мужчину, за которого я вышла замуж.

— Время неудачное. Позвоню тебе попозже.

— Когда именно позже? — нервно и настороженно спрашивает пожилая, судя по голосу, женщина.

— До бесконечности, мама.

— Именно так и кажется с тех пор, как появилась она.

С той стороны двери доносится тихий бурный спор. Они ругаются.

— Нет. Точно нет, — громко произносит Мал. — У меня все под контролем. Просто уходи.

Иногда Мал пропадает. И тогда вместо того, чтобы поговорить наконец с Саммер и мамой, я трачу время на споры по телефону с Райнером.

— Просто отправь мне этот чертов материал. Я воздаю ему особую дань уважения, поняла? О, и на случай, если не заметила: ты работаешь на меня! — кричит он на меня сразу же по выписке из больницы.

— Его тело еще даже в землю не опустили, — замечаю я. — И напрашивается вопрос: это дань уважения покойному Эштону Ричардсу, с которым ты работал, или дань твоему карману и компании? Сдается, ты хочешь выжать из этой ужасной трагедии все до малого.

— Я только что пережил сердечный приступ, — ворчит Райнер. Словно этот инфаркт — причина исполнять все его желания.

— Верно, и я не хочу, чтобы у тебя случился второй, поэтому и прошу оставить это дело в покое. Не плати мне за проект. Пусть Эштон упокоится с миром.

Не позволю Райнеру нажиться на его смерти. Его волнует лишь, как продать несколько постеров и выпустить незаконченные песни, чтобы заработать несколько миллионов.

— Добро пожаловать в мир безработицы, милая. На этот раз ты официально уволена, — тут же орет мне в ухо Райнер.

— Благодарю за теплое приветствие. Постараюсь извлечь из него по максимуму, — и вешаю трубку.

Пару раз я делала снимки Эштона Ричардса, пока он был наедине с собой, пока страдал от своей ужасной зависимости, что привела к смерти. Не понимаю, зачем кому-то еще это видеть. Он так отчаянно стремился к счастью, но так его и не обрел.

Мал не говорит, что смерть Эштона его расстроила, но он вообще это не обсуждает — только слушает меня. И по-прежнему упрямо не желает ехать на похороны в Штаты.

Возможно, причина в том, что у него есть тайная любовница, семья, жизнь, ведь периодически он продолжает исчезать. Я говорю об этом совершенно спокойно, но, безусловно, что-то в душе ломается всякий раз, когда я просыпаюсь и нахожу его половину постели холодной.

Каждый день я мысленно себе говорю: «Вот сегодня он откроет мне душу».

Каждый день я ошибаюсь.

А потом, через неделю после возвращения в Ирландию, Мал заявляет, что снова готов выступать на улице. Он говорит, что ему нужно прочистить голову.

— Можешь составить мне компанию. Пофотографируй Дублин.

Показываю ему два больших пальца.

— Думаю, я найду, чем заняться.

У меня наконец есть план. Я собираюсь разыскать новый адрес отца Доэрти в старой телефонной книге — толстом желтом каталоге, которым бабушки и дедушки обычно подпирают дверь или используют в качестве самодельной подставки. Отец Доэрти живет в центре деревни, и пора нанести ему визит, пролить немного света на мою ситуацию.

И, конечно, Мал видит меня насквозь. За все наше знакомство мы и месяца вместе не провели, но каким-то образом он лучше всех меня понимает.

— Уверена? — хмурит он брови.

Я киваю.

— Абсолютно.

— Хм.

— Что?

— Последнее время ты не была такой позитивной, поэтому меня настораживает, как ты выражаешься.

— Тяжелая выдалась неделя. — Я иду к нему ленивой походкой и обнимаю за плечи. — Одна свадьба и предстоящие похороны. Я просто хочу немного времени для себя. Может, наконец перезвоню матери и расскажу ей новости.

Мал морщится при упоминании моей матери, но кивает и целует в лоб. Не знаю, почему он ведет себя так, словно это у него терки с Дебби Дженкинс, но если Мал и дергается всякий раз, когда я из чувства солидарности ее упоминаю, то все равно сопереживает как нельзя лучше.

Мал касается губами моего виска.

— Хочешь, сегодня поговорим?

Сердце начинает биться быстрее от зарождающейся надежды.

— О чем?

— Обо всем.

— Ты наконец расскажешь, что происходит?

Он склоняет голову, закрывает глаза.

— Да, — хриплым голосом отвечает муж. — Господи, я не хочу, но да.

Я провожаю Мала до двери, на прощание целую его и машу рукой как образцовая жена, хотя это не в моем стиле. Как только его машина уносится прочь по гравийной дороге, я надеваю ботинки, беру армейскую куртку и бегу на своих двоих в деревню.

На улице свежо и прохладно, но уже не морозно. Меня пьянит и подгоняет понимание, насколько я близка к правде. Я чувствую ее на кончиках пальцев, она покалывает в ожидании, что я скоро ее ухвачу.

Сегодня я не отстану от отца Доэрти, пока он не расколется. Он обязан. Человек, который служит Богу, не умеет лгать, правда?

К тому же у меня есть отличная наживка, которая выбьет из него правду.

Все просто на самом деле.

Мать меня обманывает.

Отец Доэрти тоже обманывает.

Очевидно же, что они хранят один и тот же секрет.

Если Доэрти подумает, что я уже что-нибудь знаю, он расколется.

Голени ноют, а дыхание сбивается, застряв где-то между грудью и горлом. Мне не хватает кислорода, но я не сбавляю темп. Я так долго этого ждала. Не только Мала, но и правду.

Правду про Каллума.

Правду про моего отца.

Про мать.

Мою историю.

Я бегу по улицам Толки мимо газетных киосков, пабов, старомодных гостиниц, вазонов с цветами, кирпичных стен с граффити на гэльском — красивая пасторальная ложь, прикрывающая прогнившие тайны, что я собираюсь раскрыть. И не останавливаюсь, пока не нахожу нужный мне адрес.

Я прижимаю к груди клочок бумаги, такой тонкой и запачканной чернилами, что на пальцах и куртке остаются пятна. Несколько раз стучу в дверь, чтобы успеть до того, как подкосятся ноги и я упаду на крыльцо.

Дверь распахивается, и я выпрямляюсь, откашлявшись.

— Здравствуйте, это отца До…

И прирастаю к месту, увидев перед собой человека. Потому что этот человек не старик с кустистыми бровями.

Это человек, о котором Мал мне никогда не рассказывал.

С фиолетовыми, как у Мала, глазами.

И чертами лица, пугающе похожими на мои.

Чертами Кэтлин.