— Веселей, Ганс, — подбодрил меня Клаус фон Дирк. — Я уверен, что у тебя еще будет время для печали, а потому советую внимательно смотреть по сторонам. Стоит запомнить этот момент. Именно сейчас ты присматриваешься к городу, а он к тебе. Пройдет время, и ты станешь всего лишь одним из многих, кто ходит по его улицам. Тогда и ты, и город привыкнете друг к другу. Если ты не полюбишь Багдад, то не сможешь стать его частью.

Признаюсь, мне не очень-то хотелось становиться частью чужого города. Гамбург вполне меня устраивал. Однако я действительно осмотрелся по сторонам, и вскоре Багдад захватил все мое внимание.

Я много времени провел в Гамбурге, но в тот момент мне показалось, что он лишь деревня по сравнению с этим нагромождением узких улочек, величественных зданий, покосившихся трущоб и огромных дворцов. Отовсюду доносились голоса, говорившие на разных языках. Звуки повозок и крики животных раздавались то тут, то там. Ароматы — от божественных до низменных — переплетались в неповторимый флер, который я с непривычки чувствовал особенно остро. Поминутно либо вздыхал, в надежде насытится, либо старался пройти быстрее и ничего не чуять.

Это был город Багдад, и мы с ним приветствовали друг друга, как подобает друзьям. Окончательно я понял это, когда какой-то араб, проходящий мимо, вдруг улыбнулся и что-то произнес. Некоторое время он смотрел на меня, дожидаясь ответа, потом хохотнул и ушел.

— Он сказал, что у тебя вид человека, который нашел сокровище и предлагал поделиться, — перевел мне Клаус фон Дирк.

— Если это так, то сокровище уже поделено на всех, — пожал плечами я.

— Отлично сказано, Ганс. Но пойдем же! Нас будут ждать столько, сколько понадобится, но мое тело ужасно исстрадалось за время путешествия и более всего жаждет нормальную еду и нормальный кров.

Я заверил, что не меньше господина заинтересован в этих наслаждениях, и мы поспешили к одному из знакомых Клауса фон Дирка, которому он заблаговременно написал с просьбой: найти под наши нужды какой-нибудь дом.

Каково же было мое удивление, когда выяснилось, что этот дом похож на настоящий дворец, что к нему прилагается кухарка и слуга, мои комнаты (именно комнаты!) практически не уступают по роскоши господским, и все это досталось нам совершенно даром. Я по-новому посмотрел на слова Клауса фон Дирка о том, что здесь у него есть настоящие друзья.

Разумеется, господин не был жаден, и денег у нас имелось в достатке, но, зная местные обычаи и не желая обидеть хозяина, он принял все эти дары, лишь запретив слугам заходить в комнаты, которые собирался превратить в лабораторию.

Вечером нас проведал хозяин в сопровождении младшего сына. Они говорили на арабском, но Клаус фон Дирк любезно переводил мне, чем, как мне показалось, в немалой степени удивил хозяина, который знал, что я всего лишь слуга.

— Добро пожаловать тебе, друг, — приветствовал хозяин дома моего господина. Склонившись в поклоне, этот упитанный невысокий человек держался весьма уверенно. Из чего я заключил, что это не просто купец, но кто-то имеющий власть повелевать. — Абдулла, твой раб, также пришел засвидетельствовать тебе свое почтение.

Хозяин, чьего имени я так и не узнал, толкнул мальчишку, и тот упал на колени и принялся путано и горячо благодарить господина, ставшего его провожатым в мир живых. Эту часть мне переводили неохотно, только описывая то, что происходит и не вдаваясь в подробности.

Когда Абдулла закончил, Клаус фон Дирк улыбнулся, поднял мальчика с колен и принялся расспрашивать о самочувствии. Абдулла отвечал спокойно и уверенно, но, как мне показалось, он чтил господина, как святого. Одного из тех, кем можно восхищаться, но лучше делать это на расстоянии.

Так собственно и было. После торжественного ужина, часть блюд на котором мне показалась чрезмерно острой, Клаус фон Дирк и хозяин принялись благодарить друг друга и уверять в дружбе. Один говорил, что ни в коем случае не станет злоупотреблять гостеприимством, в то время как другой неизменно повторял, что приезд такого гостя — это честь, и господин может пользоваться расположением хозяина столько, сколько ему потребуется.

После того как стороны, так и не придя к единому мнению, рассыпались в любезностях, мы остались вдвоем. И больше хозяева нас не посещали, за исключением печального дня прощания, которым закончилось наше пребывание в Багдаде в будущем.

— Все же, восточный этикет порой бывает несколько утомителен, — заметил Клаус фон Дирк. Я посмотрел внимательно на него, а он в ответ рассмеялся. — Не забивай себе голову словами, которые говорили Аль-Газир и Абдулла. Мальчик родился слабым, а я помог его выходить, после чего меня стали считать едва ли не чудотворцем.

Я кивнул, заметив, однако, что за последние дни уже второй раз сталкиваюсь с подобным явлением. По всему выходило, что Клаус фон Дирк принижает свое умение врачевать.

Первые дни нашего пребывания в Багдаде, я был предоставлен сам себе. Господин вставал рано и уходил к своим многочисленным знакомым. Мне же он велел осматриваться и привыкать.

— Я хочу, чтобы ты свыкся, с этим миром, Ганс. К тому же, ты должен понимать и принимать его реалии, — сказал он мне в первый день перед уходом.

Как мог, я старался выполнить его наказ, однако сердце неизменно приводило меня к заветному дому, в котором поселился герр Дифенбах. Агнетт, если была свободна, выходила ко мне, и мы прогуливались по соседним улочкам. Прогулки были коротки — фрейлейн Эльза чувствовала себя ужасно одинокой в этом чужом мире, а потому Агнетт не желала оставлять госпожу надолго. Герр Дифенбах вскоре собирался отправиться обратно, вопреки первоначальным намерениям задержаться до свадьбы. Он уверял, что в том его принуждают дела, но Агнетт считала, что таким образом герр Дифенбах хочет, чтобы дочь свыклась с обществом будущего мужа. Фрейлейн Эльза же относилась к герру Кноппу, как я уже говорил, с холодной отстраненностью. Понятное дело, что его общество не приносило ей радости.

— Я очень боюсь за нее, — призналась мне как-то Агнетт. — Она сама не своя с тех пор, как мы приехали. Постоянно сидит у окна и смотрит. Иногда плачет. Она не любит молодого господина, а тот, вместо того, чтобы попытаться завоевать внимание, пропадает на службе. Решил, что раз согласие отца получено, то и делать ничего не надо.

Мне в тот момент было приятно думать, что мы с Агнетт, не обременены подобными условностями. Да, мы оба были слугами, но не собственностью. В любой момент могли взять расчет и уйти. Конечно, ни я, ни Агнетт не собирались оставлять Клауса фон Дирка и фрейлейн Эльзу — они слишком нуждались в нас. Однако сама возможность этого все же приятно грела сердце в минуты подобных разговоров. Меня изрядно занимала тема нашего с Агнетт будущего. Мы почти не разговаривали о нем, но однажды выяснили, что наши представления схожи.

Купим лавку. Не очень большую, такую, чтобы в ней могли работать мы вдвоем. Она непременно будет на первом этаже двухэтажного домика, а на втором будем жить мы и наши дети. Чуть позже, когда состаримся, они будут помогать вести хозяйство и заботиться о нас. Это простая и незатейливая мечта особенно живо представлялась посреди чужого города, который был красивым и величественным, но мы никак не могли отделаться от ощущения, что это все ненадолго. Наше место было не здесь, и мы оба знали это. Возможность же находиться рядом возвращала давно забытое чувство дома.

После таких встреч я с наслаждением бродил по улицам Багдада, и тут и там находя что-нибудь напоминающее знакомые пейзажи. Я стал пленником ностальгии, но ничуть этого не страшился, а наоборот упивался ею.

Одну из наших встреч с Агнетт стоит упомянуть особо. В тот день я не придал значения ее словам, однако чуть позже оказалось, что это событие играет немаловажную роль.

— Он приходил сегодня. Я знаю, — выпалила Агнетт, едва только мы с ней вышли на улицу.

— Кто приходил? — удивился я такому пылкому проявлению чувств, да еще и обращенных к чужому мужчине.