– «Первый»… «Первый»… – Я – база… Прием..?

– «Первый» слушает…

– Тягач три дня назад вышел из Медвежьего Мыса… Везет трубы и цемент…

– Спасибо… Давно ждем… Как прогноз?

– В конце марта ожидается сильная оттепель. Желательно, чтобы тягач успел сделать еще один рейс. Отправим масло, турбобур и талевый блок… Как успехи, «Первый»…

– Спасибо. Забурились неплохо… Сто метров с лишним прошли.

– Понял. Желаю успеха… Прием окончен…

Геннадий Яковлевич, переговорив по рации с начальником Юганской нефтеразведки, вернулся к столу и стал изучать заявку на запасные части к тракторам, гусеничному вездеходу, для дизелей и насосов буровой. Приходилось заранее предугадывать все возможные поломки… Буровая будет отрезана от Большой земли почти на три месяца.

Невольно он подумал о Никите Бурлаке и Кучуме. С первых дней монтажа буровой на их плечи легла ответственная и тяжелая работа. Завезти из Медвежьего Мыса трубы, оборудование и горючее через таежное бездорожье – дело нелегкое. Путь тягачу с прицепом предстоит не ближний.

Зимник петляет по тайге, огибая топи, перебрасываясь через речушки по бревенчатым настилам, болотным стланям. В первую же оттепель снег осядет, оголятся валежины, пни, коряги. Был зимник, и сразу нет его, ушел в чертову прорву.

«Да, успели бы Кучум с Бурлаком еще разок обернуться, – думает Геннадий Яковлевич. – Хорошо, если успеют…»

Пятый день куражится пурга над юганской тайгой. Пятый день не умолкает ни днем, ни ночью дизель мощного тягача. Никита с Ильей пробиваются к Оглату. Отдохнуть им некогда, да и не думают они об отдыхе. Ждут их на буровой.

По каким-то немыслимым приметам отыскивает Илья в этой снежной круговерти зимник. Временами дорога идет через болота. В оттепель это самые опасные места. А когда зимник штопором ввинчивается в хмурый густоствольный кедрач, в чернолесье, то надсадный рев трактора с двухсанной цепкой становится приглушенным, слово увязает в воздушной трясине.

К вечеру пурга стихла. Напыжился лес, причесанный ветром-секачом, зачуял говорливый трескун-мороз. Молчит эхо, не передразнивает стон двигателя, не повторяет, лукаво заигрывая, крик человека. Воздух сгустился, стал осязаем. Пропитался мелкой кристаллической пылью, образующей холодный туман. Стоит тайга взлохмаченная, чепурится-пудрится кухтачом. Усыпила, убаюкала ночь всю живность, заковала диковинную землю Югана.

Никита – мужчина могутный, бородищу отпустил цыганскую – вид мужалого первопроходца. На нем промасленная телогрейка и такие же засаленные стеганые брюки, заправленные в серые собачьи унты.

Вечерние сумерки давно смешались с пучливым изморозным туманом. Стоит густая вязкая темнота. Никита ведет трактор по зимнику, ощупывая дорогу прыгучими желтыми лучами фар.

– Говоришь, луну ждать? – переспросил он, беря на себя левый рычаг и пуская трактор в обход поваленной пихты.

– Один выход, – твердо говорит Илья.

– Пожалуй, верно. Хоть сани и сварены из стальных труб, а забуравишься в чащобу…

– Могут хрумкнуть, понятно.

Фары тыкают слеповатым искристым снопом в темноту, но дальше десятка метров не могут пробить ночную бездну. Илье кажется, что не три месяца прошло с тех пор, как он встретился с буровиками, а много-много лет. Еще в январе, когда они с Никитой делали первый рейс в Медвежий Мыс, отправил Илья письмо председателю артели Александру Гулову. Сообщил, что на его охотничий участок пришли буровики и что он останется с ними, пока не кончится бурение и эти люди не уйдут в другие края…

– Ну что ж, подождем небесного прожектора, – останавливая трактор близ кромки болота, того самого болота, в котором тонул этот тягач, говорит Никита. – Заодно не грех день рождения отметить… День рождения у меня.

– Какого лешака молчал? – возмущается Илья. – Надо было у товарища рабкопа кой-что прихватить…

– Не беспокойся, есть чем подканифолить душу, чтобы не буксовала, – улыбается Никита,.

Он вытащил из багажника походный чемоданчик, а Илья вылез из кабины и пошел к саням, где в фанерном ящике из-под спичек лежали продукты. Взял буханку хлеба и пяток крупных стерлядей, подался вперед, к тракторным фарам, и здесь, на освещенном снегу, изрубил топором булку мерзлого хлеба ломтями. Топором же нарезал на обломке доски стерлядь – чушь на закуску. Потом набил снегом солдатский котелок и залез в кабину. Середину сиденья застлали газетой, на нее возложили алюминиевую походную фляжку, поставили рядом два стакана. В большую жестяную банку из-под сгущенного молока Илья скидал куски хлеба и снова вылез на мороз, чтобы пристроить банку под капот, поближе к выхлопному коллектору. Минут через пятнадцать хлеб оттает и, конечно, будет припахивать соляркой и горелым маслом. Но Никита с Ильей к этому запаху давно привыкли, можно сказать, считают его своеобразной приправой.

– На нашем зимнике медведь не расставил светофоры и постовых милиционеров. Можно, Илья, выпить, большого греха не будет, – заявляет Никита.

Дизель спокойно булькает на малых оборотах. В кабине тепло. Большая изогнутая трубка потухла и наполовину утонула в бороде Никиты. Он пристально смотрит на клочок газеты и долго о чем-то думает. Мысли его бродят по трудной дороге прожитых лет…

– Сдремни немного, пока стоим, – предложил Илья.

Тот молчит, будто решает важную задачу, и только через некоторое время говорит:

– Луна нынче нам не помощница, не дождаться. В морозные туманы она тебе что копейка – ни свету, ни ласки. Так, никакой пользы.

– Пойдем вполуслепую, – ответил Илья. – Теперь моя очередь рычагами дергать…

Никита согласно кивает головой, словно говорит: «Как хочешь, а надо торопиться… Близится распутица».

– Вот, смотри, Илья, – ткнув пальцем все в тот же обрывок газеты, начинает Никита. – Объявление: «Сегодня в районном Доме культуры состоится лекция на тему: «Что такое любовь». Это фокус! Ты, Илья, случайно, не помнишь, когда на земле человек впервые поцеловал женщину? Нет? Жаль… А ведь именно с того момента люди пытаются выяснить, что такое любовь.

Размышляет вслух Никита, а сам пристально смотрит на Илью. Глаза у него голубые. В глубине грусть затаилась. Илья верит почему-то, что Никита сейчас вспоминает далекую девушку, с которой разлучил его какой-то суровый случай.

– Каждому, Никита, жалко свою прошедшую жизнь – молодость, какой бы она ни была, – сказал Илья и почувствовал: не ту задел струну, не о том заговорил.

Посмотрел Никита на Илью, улыбнулся. Улыбка у него чудесная. Губы не шелохнутся, а глаза далеким светозаром вспыхнут и потухнут. Смотрит Илья в глаза напарника, и мерещится ему в них большущий вопросительный знак.

– Что лектор может сказать нового? – раздраженно говорит Никита. – Любовь воспета в книгах. Бог знает сколько о ней исписано бумаги…

– У тебя есть семья? – спросил Илья, когда они выпили немного спирта, разведенного водой из натаянного снега, и закусили стерляжьей чушью.

– Улетел на буровую – были жена и дочь. Вернулся – никого. На столе – записка: «Мы ошиблись друг в друге. Прощай», – негромко говорит Никита. И откидывается на спинку сиденья, словно собирается вздремнуть.

Илья не задает больше никаких вопросов. Он тихонько выбирается из кабины, чтобы посмотреть, крепок ли зимник. Оттепели большой еще не было, но кто знает, вдруг из-под земли засочится теплый родник, пустит под снегом наледь, разъест болотный панцирь и устроит купальню… Не дай бог, рухнет в болото столько груза…

На лыжах, с пешней в руках, Илья возвращается обратно. Дорогу проверил. Все в порядке.

Не один раз за его отсутствие набивал Никита трубку – в кабине густая дымная паутина. Илья понимает: крепко засела в сердце буровика старая любовь, долго еще она будет жить там. Никита уверенно дает газ. Трактор натуженно взревел, пробуксовал немного, сдернул с места тяжелые сани и, разбрасывая снег башмаками, пополз по болотной тропе.