Имелась у Андрея заветная мечта – написать серию полотен о жизни эвенков из племени Кедра. Это должны быть картины, которые расскажут о кочевых людях, о их быте, обрядах и борьбе с суровой природой. Три из них уже написаны: «Парусные цыгане», «У Кедра-бога» и «Югана», не всеми одинаково доволен Андрей. Сейчас он стоит у окна и требовательным взглядом рассматривает поставленные рядом холсты.

Полдень. Мартовское солнце приветливыми лучами залило комнату. Чувствует художник, предстоит еще много попыток, чтобы стала его мечта реальностью. Последнюю картину Андрей писал темперой, которая давала большие декоративные возможности, чем масло. Смотрит он на облачное небо, на береговые кедры, на березы, утонувшие в спокойной заводи. Все перенес на холст точно. Краски верно передали осеннюю музыку природы.

Работа потребовала от Андрея немало душевных усилий. Но теперь все позади. Он чувствует себя опустошенным. Чужие люди, чужие глаза будут рассматривать его работу. Сможет ли его картина заговорить своим голосом – вот о чем думает сейчас Андрей.

– Что ж ты молчишь?.. – тихо спрашивает он холст и снова, в который раз, возвращается в далекое детство, на берег таежной реки.

В месяц листопада ему исполнилось двенадцать лет. Кочевая жизнь заставляла подростков быстро мужать на охотничьих тропах. По обычаю будущий вождь племени должен пройти испытание на мужество. Андрею в ту осень предстояло выполнить последний урок – убить пальмой медведя. Эвенки из племени Кедра не считали медведя предком человека и священным зверем, как другие северные народы. Они не поклонялись духу медведя. Наблюдать за поединком Андрея с медведем вождь велел Югане.

Идет по тайге юный Андрей, выходит на берег тихой реки и видит свежий след зверя… Следы рассказали ему, медведь скрадывал кого-то: то ложился и выжидал, то подбирался бесшумной походкой. Настиг хищник крупного лося-самца на водопое. Неожиданным было нападение – не ушел лось. И когда, распаленный битвой, запахом и вкусом парного мяса, медведь начал рвать добычу, с пальмой наизготовку выбежал к заводи юный охотник. Вздыбился бурый великан. Страшна его ярость на жировке…

Острое стальное жало пальмы всадил мальчик неудачно, не в сердце. Древко пальмы переломила могучая звериная лапа. Мальчик выхватил нож и на миг застыл…

Он не знал, что за его спиной, в каких-то двадцати шагах, спокойно стояла эвенкийка и глядела на юного охотника. Правой рукой стиснула она пальму. В глазах – победное ликованье, а не страх за судьбу подростка. Неповторимое ее лицо с вечным гербом оленьих рогов.

Медведь ранен смертельно, неуверенно стоит на задних лапах и ослеплен болью. Юный вождь знает это, потому-то не спешит его рука с охотничьим ножом – выжидает удобный момент добить зверя…

Скрипнула дверь.

«Лена пришла», – машинально отметил Андрей, отрываясь от воспоминаний.

Последние две недели что-то происходило с Леной. Стала она замкнутой, неразговорчивой. Раньше, уходя на работу, Лена целовала его и давала разные шутливые наказы: «Босиком по снегу не бегай. Чужих в дом не пускай…» Теперь старается уйти пораньше, когда Андрей еще спит.

Бурят безостановочно, днем и ночью. Первую вахту, отработавшую восемь часов, сменяет вторая. Вторую – третья. В каждой вахте по пять человек. Живут на буровой восемнадцать мужиков и две девушки. Девятнадцатилетняя Вера Слащинина – коллектор, ее ровесница Маша Уварова – повариха. Девушки живут в охотничьей избушке Ильи. Мужчины народ выносливый – зимуют в балках, вагончиках на полозьях.

Лукич – самый веселый из мужиков. Вечно со своими выдумками. Месяц назад он задумал день рождения отметить. Обменял у поварихи белый шерстяной свитер красивой домашней вязки на пятнадцать килограммов сахара и заварил брагу в сорокалитровом бидоне. Стояла брага под нарами в охотничьей избушке Ильи. Делалось все тайно от Геннадия Яковлевича и Федора, исполняющего должность бурового мастера.

Дело было утром. Сменившись с вахты, Лукич позвал Илью пробу снимать. Избушка оказалась пустой: Маша кормила завтраком мужиков, пришедших с ночной смены, а Вера ушла на буровую – шел подъем керна.

Неторопливыми глотками выпили Илья с Лукичом по кружке – не распробовали. Хватили еще по две – вроде неплохо…

– Илюшка, у меня один глаз и тот окосел, у тебя, два – молодые. Приказ начальства надо выполнять. Трактор еще не заглушен стоит. Притащи сушину, что у просеки вчера повалили. На кухне дрова кончаются.

Илью хлебом не корми, лишь бы на тракторе покататься – мигом собрался и побежал. К тому времени он уже хорошо владел машиной. Научил его Никита, когда возили они оборудование из Медвежьего Мыса.

Илья зацепил тросом сушину-матушку чуть не в три обхвата, хотел было подтащить к самому крыльцу кухни, но не рассчитал. Комель занесло, и пристройку-насыпушку, где хранились продукты, своротило, Илья перепугался, дал задний ход, но это еще более ухудшило дело – мощный тягач раздавил пристройку в лепешку. Разлетелись банки с тушенкой, с компотами и другими харчами. Начался шум-переполох. Когда подсчитали оставшиеся целыми продукты, то получилось, что хватит еды для бригады всего недели на две-три.

– Все! Кончились ваши харчи, – сообщила рабочим Маша-повариха. – Последнюю тушенку из помятых банок пустила в котел. Жуйте теперь хлеб и кашу… Мука и крупа под гусеницы не попали.

После ночной вахты, даже не отдохнув, отправился Илья к Геннадию Яковлевичу. Отпустил начальник его на охоту. Встал Илья на голицы, прихватил с собой нарту и ушел в тайгу. Вернулся через день измученный, но довольный.

– Завтра, Федя, отстоит Лукич вахту без меня, – сообщил Илья бурмастеру.

– Илюшка, я тоже хочу на медвежьей охоте душу отвести, нервишки пощекотать. Знаю ведь, куда ты собираешься, – не то просительно, не то требовательно сказал Федор и, помолчав, добавил: – А ты зря готовишь нарту, если у нас вездеход имеется. Мигом слетаю к Геннадию Яковлевичу, получу разрешение. – И Федор, как был без шапки, выскочил из балка.

Илья заряжал патроны, когда вернулся сияющий Федор.

– Уломал! Отпустил нас начальник на добычу харчей. Трое суток разрешил охотиться.

Илья помолчал, Когда грузили в вездеход бочку с бензином, приметил Федор в кузове сак, пешню и пустые мешки.

– Куда все это? – поинтересовался он.

– На озеро заедем. Рыбу взять надо…

– В какую сторону курс держать? – спросил Федор, запуская двигатель вездехода.

– В сторону Шайтанова болота…

Все эти дни работали Семен с Никитой за Илью с Федором. Те пропадали на промысле. Поругивал себя Геннадий Яковлевич, что отпустил помощника дизелиста с мастером-буровиком. Бурение замедлилось. «Да и угробят, черти, вездеход, не то сами в медвежью пасть влопаются», – громоздил он сомнения.

На четвертый день, под вечер, приполз вездеход к буровой. Свободные от вахты рабочие сбежались подивиться охотничьей удачливости.

– Ловко!

– Три медведя заломили!

– А там что?

– Мешки-то с чем?

– Слепой… щука и окунь. Рыбы полные мешки!

– Жируем, братва! Да здравствует Кучум!

В вагончике после ужина Федор рассказывал про охоту. Было накурено, не только топор, а и трактор повиснет, если его подвесить на густые слои махорочного дыма. Смех, нетерпеливое всплясывание ног потряхивали тесный балок.

– Едем, значит, мы, – увлеченно сообщал веселый Федор. – Премся лесом. Плывем по снегу болотами. Кучум и говорит: «Федька, паря, к тем поваленным осинам подверни. Лося стрелял. Не лабазил…» Мне что, одну железяку на себя, другую – на себя… Подъехали… Гляжу, здоровенный лось лежит… «Хватит, наверно, сохатины?» – говорит Кучум. А я отвечаю: «Илюша, медвежатинки бы нежненькой, чтоб в животе вкусно рычало…» Пососал трубку Кучум и вслух рассуждать стал: «У Игловой поньжи медведица спит. У нее сейчас ребенки…» – «Молочные медвежата, да зажаренные, вкуснее поросятины!» – умоляю я Илюху, а он так бескультурно отрезал: «Понос прохватит». Потом дальше рассуждает: «В Заячьем логе тоже медведица… У нее детенков нет. Наверно, больше быка будет… Амиканиха много жила, не обидится, если мы ее…» – «Где берлога? Далеко?» – спрашиваю Кучума, когда притопали к Заячьему логу. А он так спокойно отвечает: «Глаза твои вроде не пьяные, пошто слепой-то? Вот она, берлога». Глянул я, братцы, и чуть в обмороке не рассыпался. Вездеход наш стоит вплотную с лазом. Ружье в кабине. И не помню, верите, нет ли, как у меня в руках переломка оказалась. Зарядил. Ершусь. Виду Кучуму не показываю, а у самого в пятках шилья. Присмотрелся, на случай пакости куда салазки двигать. А Илье, лешему, хоть хны! Стоит, бормочет что-то и тросик разматывает. Вижу, смастерил петлю: конец привязал к крюку вездехода, а петлю настрожил у лаза. Растолковал мне: «Медведиха вылезет – в голову стреляй. Не бойся, она тебе беды не сделает, петля у нее будет на шее…» Это значит, Илья мне в знак дружбы легкую охоту придумал.