— Как похож на вас! — воскликнул Глеб Сергеевич.

— Неужели? — удивилась Вера. — Не замечала.

— Ну как же! — То же сияние в глазах… волосы… улыбка…

— А характером совсем не похож: очень неуравновешен. Чуть что не по нем — кричит, топает ногами, лезет в драку… Но быстро отходит, зла не помнит. Перед отъездом я на него за что-то рассердилась, сказала, что знать его не желаю, и ушла к себе. Минут через десять, вижу, из-под двери лезет бумажка, послание от него. Я дословно запомнила, — засмеялась Вера. — «Дорогая мамынька! Как ты поживаешь? Как себя чувствуешь? Я больше никогда так не буду. Твой сын Петя».

— Очень симпатично, — тоже засмеялся Глеб Сергеевич. — Вы простили его?

— Как тут выдержать? Вышла — он со смиренной рожицей ждет у двери… Не умею сердиться на него… Так соскучилась по ним! Рвусь домой!

Глеб Сергеевич слушал ее с жадным вниманием, не выпуская из рук фотографий, а когда она кончила, серьезно сказал:

— Вы же счастливый человек. У вас есть любимые дети и любимое дело. Чего еще можно желать?

О том, чего ей не хватало, Вера сказать ему не могла, поэтому ответила, что маленькие дети приносили ей только радость, а теперь с ними делается все труднее и труднее.

— Парню нужна мужская рука, — вскользь заметил он.

Это был скрытый вопрос — где отец детей? Она столько наговорила ему о своей жизни, семье, доме, даже про кота Фугаса не забыла, только о муже — ни слова. Не хотелось о нем вспоминать! И что сказать? Что он кандидат наук, химик. Какое это имеет значение? Сказать: живу с нелюбимым, потому что не хватает решимости расстаться, боюсь одиночества — унизительно. Присутствие этого человека вызвало в ней ярый протест против Павла. Даже незримый, он мешал ей. И она подумала: «Надо развестись. Приеду, скажу ему».

— Обычно людям нужно прикрыть рот, чтобы не проговориться, — прервал молчание Глеб Сергеевич, — вам — все лицо. Редкая выразительность!

— О чем же я проговорилась? — быстро спросила Вера.

— Какой-то камешек носите на сердце, сейчас вспомнили о нем и решили поступить круто. Так?

— У каждого свои… валуны и равнины, — уклонилась Вера и вкрадчиво спросила: — А вам не хочется что-нибудь о себе?..

— Хочется, — сознался он, — но будет ли интересно? Ничего примечательного…

— Да, да! — невпопад воскликнула она.

— Даже не знаю, с чего начать…

— По порядку, — потребовала Вера.

— Заполним анкету? — улыбнулся он. — Родился в Ленинграде, в тридцать седьмом окончил Кораблестроительный, до войны работал на Адмиралтейском заводе, воевал на Северном флоте, дважды был ранен, второй раз — тяжело, вот памятка осталась, — коснулся он шрама. — Родители умерли от голода… До сих пор успокоиться не могу! — оборвал он себя. — Понимаете, как только я узнал, что Ленинград блокирован, стал доппаек откладывать, надеялся с оказией своим старикам послать. В январе сорок второго полетел от нас человек, взялся доставить. Я им сразу написал: держитесь, ждите. Вернулся этот тип, рассказал, что был у моих, подробности наплел, а в феврале я получил от матери письмо, последнее, что отец умер и посылки они не получили.

— Убить мало! — прошептала Вера.

— Убил, если бы не отняли, — сказал он с такой силой ненависти, что она поежилась.

— Судить меня хотели, но, узнав обстоятельства, не стали, а через год он сел за воровство. Все проходит, и ничто не проходит. Все носим в себе. — Он замолчал, задумавшись.

— Дальше, — тихо попросила Вера.

— Невеста была у меня, — иронически произнес он, — звучит несовременно, но именно так я думал о ней. Воспитанная, чистенькая мамина дочка. Особенно пылких чувств я к ней не питал, но простились мы горячо. Война необыкновенно приподняла и обострила все чувства. Переписывались. А в сорок четвертом она сообщила, что вышла замуж. Просила простить и забыть. Живет в людях эдакая детская уверенность: что бы ни натворил — попроси прощения, и ты уже не виноват, словно невзначай толкнул на улице. Остался один. Думать, беспокоиться не о ком. Никто не ждет. Убьют — сообщить некому. А тут еще близкий друг погиб. Всю войну рядом. Кадровый офицер. Замечательный человек был. О нем когда-нибудь отдельно….

«Когда-нибудь, — обрадовалась Вера, — когда-нибудь… Значит, он думает…»

— Вскоре я был тяжело ранен, — продолжал Глеб Сергеевич, — к счастью, как это ни парадоксально звучит. Физические страдания, знаете ли, очень отвлекают. И жизнь по-настоящему начинаешь ценить, когда вот-вот лишишься ее. Так захотел жить, что, как видите, выжил. Палатным врачом у нас была некая Нина Михайловна. Милая, грустная, тихая, как мышка. Недавно мужа потеряла. Врачом она была средним, но доброты и преданности делу необыкновенной. Около тяжелых ночи сидела — выхаживала. И меня выходила. Вышел из госпиталя и женился на ней. После демобилизации привез ее в Ленинград, вернулся на свой завод, а четыре года назад мы разошлись. Оставил ей квартиру и перевелся в Сормово.

— Почему? — вырвалось у Веры.

— Что «почему»? — улыбнулся он. — Почему разошелся или почему уехал?

— Все хочу знать! — Вера пришла в состояние, которое дома называли «бульдожьей хваткой». Когда ей очень хотелось что-нибудь узнать, в ней появлялся такой внутренний напор, что не ответить было невозможно.

— Если придерживаться голых фактов, то она ушла от меня к другому.

— Не может быть! — усомнилась Вера.

— Мне лестно ваше неверие, тем не менее это так. А я ей был искренне благодарен. Не получилось у нас семьи, как мы ни старались.

— Но вы любили ее?

— Когда женился, мне казалось, что да. Понимаете, я так радовался возвращению к жизни, находился в несвойственном мне состоянии умиленности, был благодарен ей за все, что она сделала для меня. Ее слабость, беспомощность вызывали желание защитить. Кроме того, мы оба были очень одиноки. Всю эту путаницу чувств, ощущений я и принял за любовь.

— Наверное, вы все-таки любили ее, иначе бы не уехали. Вам тяжело было видеть ее с другим?

— Отнюдь! — покачал он головой. — Причина была чисто житейская. Жена ушла к человеку очень неустроенному, кстати, тоже своему пациенту, началась борьба великодуший — она, считая себя виноватой, ни на что не претендовала и хотела перебраться к нему, а перебираться было, собственно, некуда — он снимал где-то комнату. Занялись разменом, но тут выплыло интересное предложение, и я уехал.

— А теперь?

— Живу один. Впрочем, нет, — поправился он, — сейчас покажу вам самое близкое мне существо. — Он вынул из бумажника фотографию шотландской овчарки и протянул Вере.

— Какой красавец! — восхитилась она.

— Чистопородный. Зовут Чип. Полное имя Чиполлино.

— Это, кажется, луковка по-итальянски?

— Все-то вы знаете!

— У Петьки есть книжка Джанни Родари.

— У меня тот же источник, — рассмеялся он, — все потомство было на «Ч», никак не мог придумать имя. Дочка сослуживца подсказала. Как он меня встречает! Обнимает, несет домашние туфли, ходит по пятам. И все понимает. Неприятности, плохое настроение — сядет рядом, положит морду на колени, руки лижет — утешает.

От его оживленного рассказа повеяло таким одиночеством, что у Веры защемило сердце.

— Возни с ним много, — заметила она.

— Надо же мне о ком-то заботиться. Сейчас оставил его у приятеля и немного беспокоюсь.

«У приятельницы», — ревниво подумала Вера.

В купе заглянул проводник и предложил чаю.

— Хочу есть! — удивилась она.

— Давайте ужинать, — согласился Глеб Сергеевич, — сейчас кое-что принесу.

Он вышел, а Вера быстро выхватила зеркало — как выгляжу? Понравилась себе: глаза блестят, а нос — нет, и волосы лежат красиво, свободно. Все-таки слегка напудрилась, нашла флакончик «Кер де Жаннет» (всю поездку берегла — сумасшедших денег стоят), подушилась и к его возвращению уже спокойно выкладывала на стол припасенную в дорогу еду.

Глеб Сергеевич поставил бутылку сухого вина, положил свертки, плитку шоколада и стоя наблюдал, как Вера аккуратно и красиво накрывала на стол — уж это она умела!