С грустью смотрела на Павла — толстеет, стареет, становится еще инертнее, ленивее… Что и говорить, женская судьба ее не задалась.

В поездках у нее иногда начинались бурные романы, но, вернувшись домой, она их безжалостно обрывала — противно врать, изворачиваться, да и не так уж они ее занимали. Все было не то!

И только однажды…

Она возвращалась из сорокадневных гастролей. Последним городом был Горький. Концерты ее прошли с большим успехом, были даже цветы от публики — это в двадцатипятиградусный-то мороз! Из-за шквального ветра самолеты не выпускали, и она решила ехать поездом, хотя шел он долго и приходил в очень неудобное время — в пять утра. Вера позвонила домой и велела ни в коем случае не встречать ее — незачем им коверкать ночь, она прекрасно доберется сама.

В мягком вагоне было свободно, Вера попросила проводника, и тот перевел ее в отдельное купе. Она хорошо выспалась, встала отдохнувшая, в прекрасном настроении — завтра уже будет дома, напилась чаю, любуясь великолепными гвоздиками, переданными ей вчера из зала, вышла в коридор, чтобы немножко размяться, и сразу из открытой двери соседнего купе появился сухощавый, статный человек, поздоровался с нею, назвав по имени-отчеству, сказал, что был на всех ее концертах и рад случаю выразить ей свое восхищение.

Вере он понравился. Она приветливо ответила, и разговор завязался. А когда проводник начал подметать коридор, Вера пригласила его в свое купе. Перехватив его взгляд, брошенный на гвоздики, и мелькнувшую улыбку, она поняла, что прислал их он. Она вопросительно посмотрела, и он коротко ответил:

— Я рад, что они с вами.

Глеб Сергеевич расспрашивал ее о том, как она работает, о ее творческой кухне, и Вера, с неожиданной для себя откровенностью, рассказала о сомнениях, всегда сопутствующих выбору материала, — головой понимает одно, а интуиция подсказывает другое, и она больше верит интуиции. О страхе, неуверенности, которые испытывает, начиная новую работу, о минутах отчаяния — ничего не выходит, словно стена перед глазами, удивляясь тому, как ей легко говорить с этим чужим человеком.

Павел никогда не интересовался ее работой, а, побывав на концерте, впечатление выражал стереотипно — показывая большой палец, произносил: «Сила!»

О себе Глеб Сергеевич рассказал, что он корабел, работает главным инженером на сормовском заводе, очень занят, тоже хватает сложностей и неприятностей, но говорить о них так интересно, как Вера Васильевна, он не сумеет, а потому и не станет.

Поговорили о книгах, фильмах, спектаклях — обычный разговор интеллигентных людей, и оказалось, что он читал и видел больше нее, — как все-таки ее съедает быт! Объяснил, что часто бывает в командировках в Москве, Ленинграде и там уж старается все посмотреть, да и Горький не забывают первоклассные исполнители — легкий поклон Вере, но впервые он четыре вечера подряд ходил на концерты одной и той же исполнительницы, что доказывает незаурядность ее дарования и искренность его восхищения.

Потом они пошли в вагон-ресторан обедать, и Глеб Сергеевич заказал бутылку шампанского. Вера запротестовала:

— С чего вдруг? Средь бела дня!

Он ответил, что из литературных источников ему известно, что актрис полагается поить шампанским, а он уважает традиции. Вера рассмеялась и махнула рукой:

— Пусть так!

Он все больше нравился ей — и его спокойная уверенность в себе, и худощавое, четко очерченное лицо, и острый взгляд внимательных светлых глаз, и низкий голос, и даже шрам, спускающийся от уха к твердому воротничку.

А Глеб Сергеевич, подняв бокал, пожелал ей новых успехов, добавив, что он уверен: это пожелание сбудется. После первого бокала Вера чуть захмелела, ей стало легко, весело, и, попросив налить еще, она предложила выпить за случай, доставивший ей приятное знакомство.

Так они и сидели — случайные попутчики, помогающие друг другу коротать длинный путь. Их разделял только столик, но Вере расстояние казалось огромным — чужие люди, неизвестные друг другу жизни.

Глеб Сергеевич поставил бокал и, посмотрев Вере в глаза, негромко спросил:

— Открыть карты?

— А есть что открывать? — удивилась Вера.

— Я связался с администратором Филармонии, выяснил, когда и как вы уезжаете, и заказал билет в тот же вагон. Вот какие бывают случаи!

Вера испугалась, обрадовалась, растерялась… Что ответить? Превратить в шутку? Невозможно! Он смотрит пристально и серьезно. Спросить, почему он это сделал, глупо, опасно… Расстояние между ними ощутимо сократилось.

— Какое у вас живое лицо, — медленно проговорил он, — и слов не нужно, все понятно.

— Что именно? — напряженно спросила Вера.

— Не знаете, как реагировать? А никак! Просто информация. К разговору о случаях. Я все равно должен был ехать в Ленинград, правда мог это сделать несколько позже, но решил поехать с вами.

Вера почувствовала облегчение, но и некоторое разочарование. А Глеб Сергеевич стал расспрашивать о том, что сейчас следует посмотреть в Ленинграде, и разговор вошел в прежнее спокойное русло. Когда они вернулись в вагон и вошли в купе, Глеб Сергеевич спросил, не утомил ли он ее. Не хочет ли она отдохнуть? Вера энергично запротестовала, и он остался.

Темнело. В купе было уютно, тепло. Вере стало так хорошо, как давно не было. Он внимательно смотрел на нее, и глаза у него были добрые.

— Что? — ласково спросила Вера.

— Честно говоря, — усмехнулся он, — не ожидал, что вы так растеряетесь. Я полагал, что такой красивой, избалованной вниманием женщине не в диковину глупости, из-за нее совершаемые, — тщательно выговорил он.

Это она-то избалована вниманием! В самое больное место попал! Ломовая лошадь, вот она кто! Он не представляет себе ее жизни! Она работает, как вол, мул (сгоряча она забыла, кто из них трудяга), ее душит быт, некогда даже посидеть с книгой! Она читает за едой, в транспорте, ночью. И еще нужно постоянно быть в форме — публике нет дела до того, что она таскала тяжести, мыла посуду, чистила картошку. А ответственность? За все и за всех! Ничего не упустить! Все предусмотреть…

В ней открылся какой-то клапан, и она говорила, говорила, не заботясь о впечатлении, которое производит, стараясь сама разобраться в своих трудностях, иногда останавливая себя: «Нет, это я преувеличиваю», — пытаясь честно передать то физическое и нравственное напряжение, в котором живет.

— Как можно так тратить себя! — прервал он. — Мне кажется, быт-то уж организовать просто: распределить обязанности между членами семьи.

— У меня дурацкий характер, — вздохнула Вера, — все хочу сама…

Она не стала рассказывать, что мама «ненавидит кухню, всю эту домашнюю дрызготню», и хоть постоянно твердит, что не может видеть, как Вера надрывается, но абсолютно не помогает. Детей жалко: в школе большая нагрузка, задают много, пусть лучше лишний час погуляют, почитают. Павел же, придя домой, сразу занимает горизонтальное положение — «мыслит» и, если иногда она просит его помочь, бодро отвечает: «Конечно! Сейчас, сейчас…», но так долго собирается, что она, не желая повторять просьбу, все делает сама. «Поразительно, как ты всех посадила себе на голову!» — негодует мама, почему-то исключая себя из числа этих «всех».

Узнав, что у Веры есть дети, Глеб Сергеевич удивился, сказав, что она не похожа на многодетную мать, и попросил рассказать о них подробнее.

Вера расчувствовалась, достала фотографии детей и, передавая их Глебу Сергеевичу, заговорила с веселой нежностью:

— Это Татьяна, старшая. Человек серьезный, положительный. Красотой, как видите, не блещем, по поклонники уже есть.

— Сколько ей?

— Четырнадцать. Учится прилично… Особые таланты пока не прорезались… Тяготеет к общественной деятельности, ее постоянно куда-то выбирают, она очень гордится этим, серьезно относится… Обожает воспитывать брата — читает ему нудные нотации, а он их, не без остроумия, комментирует. А вот — Петька. Очень забавная личность! Ласковый, море обаяния…