— Уже звонил, — сообщила Вера.

— Завтра еще позвонит. Скажи ему — пусть встретит.

— А кто это? Откуда он взялся?

— Боря Ляхов, помнишь, в школе?.. Я тебе все-все расскажу… Посоветуемся, решим… Ма, ты поможешь мне?

— Помогу, помогу! — с деланной досадой крикнула Вера. — Куда от вас денешься?

— Как хорошо, что ты есть… — всхлипнула Таня. — Какая у вас погода?

— О погоде и природе поговорим дома, — ответила Вера и повесила трубку.

«Как хорошо, что ты есть», — повторила она, пряча в свою «копилку» слова дочери, разом снявшие всю обиду на нее, всю тяжесть их отношений.

«И ты у меня есть! — она продолжала стоять босиком, в темноте. Мысли разбегались. — Что заставило Таню решиться на такой шаг? Боря Ляхов?.. Детская любовь… Значит, это было серьезно… Что произошло между ними?.. Если бы я не высмеяла ее тогда, не оттолкнула, я бы все знала… Почему она вышла за Никиту?.. С горя? Назло? В благодарность за его любовь? Она же девчонкой была! Сделала глупость… Мучилась, молчала, любила другого… Теперь разрушила семью… дети без отца… Сколько человек успевает нагромоздить ошибок за жизнь!.. Как же она любит своего Ляхова, если решилась на такой шаг… И он!.. Столько лет ждал!»

«Кажется, я отчитала будущего зятя, — усмехнулась Вера, — опять с того же начинаю».

Почувствовав, что заледенели ноги, она зажгла свет, надела халат, туфли и забегала по квартире. К шкафу — достаточно ли чистого белья? К холодильнику — что есть дома? «Завтра куплю вагон продовольствия — Танька здорова поесть и старший, наверно, тоже. Сколько ему? Кажется, двенадцать? Мальчишки в этом возрасте всегда хотят есть».

Начала двигать мебель, прикидывая, как лучше устроить детей, запыхалась и остановила себя: «Не суетись! Сообрази спокойно! Завтра масса дел!»

Села, взяла ручку, бумагу и написала: «1) Купить еще одну раскладушку. 2) С утра заказать такси. 3) Еда. («Я даже не знаю, что они любят? Только не баловать! Будут есть, что дам».) 4) В библиотеку», — написала она и жирно подчеркнула.

«Поработаешь теперь! Как же!» — весело подумала Вера, почувствовав, что именно теперь она и начнет. Ей всегда хорошо работалось, когда было много дела.

«5) Убрать квартиру», — продолжала она записывать. («Могу себе представить, какой кавардак они устроят!»)

И тут только она отчетливо поняла, что завтра здесь появятся мальчишки. Внуки, которых она никогда не видела. «Сумею ли я полюбить их? — с волнением думала Вера. — Привяжутся ли они ко мне? Алеша — большой мальчик, я для него чужая… Как выйдет? Буду с ним терпеливой, спокойной, без сюсюканья, ничего нарочитого, показного», — решила она.

Сразу нахлынули заботы: Алешу надо скорее в школу. А пока пусть читает, осматривает город… «Его нельзя пускать одного, — спохватилась она, — мальчик не привык к большому городу, сумасшедшему движению. А малыш? Сколько ему? Пять или шесть? Я ничего не знаю о них. Всегда слушала вполуха. Не интересовалась ими — обида мешала. Танька как-то говорила, что он становится похожим на Петю в детстве. Его тоже надо чем-то занять. Играть с ним? Читать ему сказки? А может быть, с этой пресловутой акселерацией им уже не сказки нужны, а… «Опыты» Монтеня? Что я читала моим? Не помню. Кажется, ничего. Мне было некогда, вечно некогда. Да-а. Скольких радостей я лишила и их, и себя…»

«У бабушки-забавушки собачка Бум жила…» — выскочила из недр памяти строчка. «Это мне в детстве мама рассказывала. Неужели детство где-то живет в нас?»

«Нда-а!.. Бабушка-забавушка, круто тебе придется!» — усмехнулась Вера.

И вдруг в полутемном углу, в кресле, она увидела кудрявого курносого мальчика.

— Маленький мой, — с внезапно нахлынувшей нежностью проговорила Вера, протягивая к нему руки, — слушай меня!

И негромко, таинственно начала:

На одной из тихих боковых улиц, соединяющих Загородный проспект с набережной Обводного канала, стоял старый петербургский доходный дом. Вдоль противоположного тротуара росли невысокие деревья. Мостовая была вымощена булыжником, и многие жильцы с детства помнили звонкое цоканье лошадиных копыт.

Почти все семьи жили в этом доме давно, хорошо знали друг друга, но отношения поддерживали дружественно-отдаленные: петербургская чопорность не позволяла лезть в чужую жизнь.

Настоящим хозяином в доме был дворник Федор Иванович. Маленький, жилистый, с седыми усами и профессорской бородкой клинышком, он неусыпно следил за чистотой и порядком.

Перед ноябрьскими и майскими праздниками он, как полководец перед строем, прохаживался по мостовой, бдительно осматривая вверенный ему дом, и, если видел мутные немытые окна, немедленно отправлялся в ту квартиру и укорял нерадивую хозяйку: «Весь дом чистыми глазами смотрит, а ваши окошки как бельмо».

Ровно в полночь Федор Иванович запирал подъезд и ворота, и, если кому-нибудь случалось вернуться позже, приходилось звонить.

Когда в доме появлялись новые лица: кто-то женился, кто-то выходил замуж, к кому-то приезжали родственники, об этом прежде всего сообщали Федору Ивановичу, так сказать, представляли. Он деликатно спрашивал: «Кто такие? Откуда?» — и принимал их под свою опеку.

У Федора Ивановича была своя иерархия жильцов, которая определялась отнюдь не занимаемым положением или материальным достатком, а полезностью людям. Он так и говорил: «Кто людям полезней, тот и главней». Верхнюю ступень его иерархической лестницы занимали Щегловы.

Наталья Алексеевна Щеглова — опытный, серьезный педиатр — заведовала клиникой в одной из лучших детских больниц. В доме же, по протекции Федора Ивановича, к которому благоволила, она лечила всех от мала до велика.

Главным критерием в оценке людей у Натальи Алексеевны была порядочность. Она делила людей на относительно порядочных, просто порядочных, вполне порядочных и в высшей степени порядочных. Федора Ивановича она относила к категории «вполне».

Очень прямая, суховатая, немногословная, с правильными чертами лица, которое портило выражение суровой властности, Наталья Алексеевна была человеком требовательным к себе и к окружающим. Всю отпущенную ей нежность и доброту она тратила на своих маленьких пациентов. Только когда перед ней лежало крохотное орущее существо, ее строгие серые глаза теплели и на узких губах появлялась тень улыбки. В доме ее очень уважали и побаивались.

Муж оставил Наталью Алексеевну, когда их единственной дочери Римме было два года. «Я его не осуждаю, — сказала жившая с ними мать Натальи Алексеевны Мария Леонтьевна, — замордовала его своей добродетельностью. Еще долго терпел!»

Так они и остались жить втроем — женщины трех поколений.

Римма выросла между строгой неулыбчивой матерью, с детства внушавшей ей, что она обязана трудиться, что лень и безделье могут погубить самого способного человека, и ласковой спокойной бабушкой, своим примером учившей ее быть доброй к людям.

Жесткое имя Римма, на котором в свое время настояла Наталья Алексеевна, совсем не шло к этой миниатюрной большеглазой девочке со вздернутым носиком и постоянной улыбкой. С детства ее переполняла радость бытия — «телячий восторг», как неодобрительно говорила мать, глядя на немыслимые прыжки и беготню дочери, и строго добавляла: «Римма, не сходи…» «С ума» она не успевала закончить — дочь исчезала.

«Сгусток солнечной энергии», — говорила про нее бабушка.