Вопрос «кем быть?» неожиданно встал перед девочкой очень рано. Когда Римме исполнилось семь лет, Мария Леонтьевна, считавшая, что девочку нужно всесторонне развивать, купила абонемент на утренники в Мариинский театр.

В первый раз бабушка повезла Римму на «Евгения Онегина». Сам театр очень понравился Римме: кругом бархат, позолота, горят люстры, много людей. Опера же оставила ее глубоко равнодушной — с музыкальным слухом дело у нее обстояло неважно. Очень скоро она устала и начала приставать к бабушке: «Почему они все время поют? А когда они будут говорить?»

Вторым спектаклем абонемента была «Спящая красавица». Балет произвел на Римму ошеломляющее впечатление: она не отрываясь смотрела на сцену, самозабвенно хлопала и кричала, а по дороге домой выспрашивала у бабушки, где учат на балерин. Бабушка, ничего не подозревая, объясняла ей, что есть Хореографическое училище, куда отбирают способных маленьких девочек. Дома Римму никак нельзя было усадить обедать: она вертелась перед зеркалом, пытаясь изобразить арабески и пируэты, а за обедом, обгладывая куриную ногу, объявила, что поступит в балетную школу.

— И думать не смей! — непререкаемым тоном заявила Наталья Алексеевна. — Осенью пойдешь в обычную школу.

Тут произошло невероятное: Римма вскочила, яростно крикнула: «Все равно поступлю!», отшвырнула куриную ножку и случайно угодила ею в Наталью Алексеевну, а пока та, сдерживая гнев, медленно вытирала салфеткой запачканную шею, девочка топала ногами и исступленно кричала: «Поступлю! Поступлю! Поступлю!» Наталья Алексеевна молча схватила ее за руку, потащила в детскую, заперла там, сказав:

— Сиди до вечера и думай о своем поступке.

Через час Мария Леонтьевна, не вытерпев, вошла в комнату и в ужасе всплеснула руками: Римма стояла с портновскими ножницами в руках, на голове ее торчали остатки волос — взъерошенная разъяренная пичуга.

Мария Леонтьевна не своим голосом закричала:

— Наталья! Иди сюда! Посмотри, что ты натворила!

Наталья Алексеевна, увидев дочь, схватилась за сердце, а справившись с собой, процедила:

— Она анормальна, надо показать невропатологу.

Мария Леонтьевна в сердцах вытащила дочь в коридор и громким шепотом сказала:

— Это тебя надо показывать докторам! Единственного ребенка уродуешь!

Логика в ее словах отсутствовала, хотя по сути она была права: вероятно, Наталья Алексеевна надломила бы девочку — уж очень они были несходны характерами. После этого случая она месяц не разговаривала с дочерью, а потом почти не вмешивалась в ее воспитание — ни на чем не настаивала, никогда не наказывала.

Весной Мария Леонтьевна повезла внучку в Хореографическое училище, и, к ее большому огорчению, девочку не приняли — сложена хорошо, но немузыкальна. На обратном пути Римма заливалась слезами, но дома быстро утешилась и заявила бабушке:

— Ну и не надо! Я что-нибудь другое придумаю.

В школе Римме жилось хорошо: училась она без особого усердия, но вполне прилично, ее любили за веселый нрав, доброту, открытость и несокрушимую правдивость. Последнее качество воспитала Мария Леонтьевна, с детства внушившая ей, что врать не только некрасиво, но и невыгодно: люди простят любую правду и не простят даже маленькой лжи. Поняв силу правдивости, Римма смело пользовалась ею: когда за какие-нибудь шалости — заводилой обычно бывала она — класс призывали к ответу, она вставала и, прямо глядя ясными серыми глазами, говорила: «Это придумала я». И тут же выкладывала, почему ей захотелось так сделать и как она подбила остальных. Ее правдивость обезоруживала.

В старших классах у нее обнаружилась способность пародировать — она точно схватывала характерные черты людей и очень смешно показывала их. Подруги умирали от смеха, и про нее стали говорить «артистка». Так у нее появилась мысль о сцене.

Примерно с восьмого класса в нее начали влюбляться мальчики. Римме очень нравилось получать любовные записочки, нравилось, что за ней всегда ходит табун мальчишек — «римская когорта» — прозвали их немного завидовавшие подруги, но никого из своей «когорты» она не отличала, со всеми была дружелюбно-приветлива, а если какой-нибудь мальчик пытался в подъезде ее поцеловать, то получал отпор: вырвавшись, она тут же смешно и зло показывала, какое у него сделалось глупое лицо, как он засопел…

Окончив школу, Римма, ничего не сказав дома — она крепко помнила горечь первой неудачи, — пошла на экзамен в Театральный институт. Когда она встала перед экзаменаторами и радостно улыбнулась им, а в глазах запрыгали веселые чертики, экзаменаторы тоже заулыбались (беспрецедентный случай!) — нельзя было не улыбнуться ей в ответ. Ей предложили прочесть басню. Она смешно показала легкомысленную стрекозу, а в муравье спародировала свою мать — ее медлительную походку, манеру назидательно цедить слова. Это был совсем не крыловский муравей, но кто-то очень живой, подлинный.

«Стрекозу» решено было принять. «Занятная девчонка, — говорили члены комиссии, — что-то в ней есть».

В институте Римму тоже полюбили и студенты и преподаватели, по всем предметам дела у нее шли хорошо, кроме основного — актерского мастерства. В конце второго курса она висела на волоске и, вероятно, была бы отчислена, если бы мастер их курса внезапно не уехал на ответственную и длительную съемку. Его заменил старший преподаватель, то ли пожалевший Римму, то ли все-таки веривший в нее, и до возвращения мастера она успела перейти на третий курс, а с него уже не отчисляют. Римма объясняла свои неудачи «разрывом внутренних и внешних данных».

«Мне не хватает пятнадцати сантиметров росту, — с обидой говорила она, — и пяти миллиметров носа». Недостаток роста она пыталась восполнить, взгромоздившись на высоченные каблуки, с носом же дело было непоправимым.

У нее по-прежнему было много поклонников. Ее постоянно приглашали в Дом искусств, в Дом кино, на просмотры в театры, на домашние вечеринки и даже в рестораны. Она всюду охотно бывала, веселилась, до упаду танцевала, пародировала присутствующих, на любой вечеринке становилась центром, душой компании. Почти каждый вечер ее не было дома. Наталья Алексеевна возмущалась, но выговаривала не ей, а Марии Леонтьевне.

— Что это за жизнь — сплошной праздник! — негодовала она. — Вот твое прекрасное воспитание: двенадцать часов ночи, а девочки нет дома! Ты понимаешь, чем это может кончиться?

— Выйдет замуж, родит ребенка и засядет дома — вот чем кончится, — спокойно отвечала Мария Леонтьевна. — Пусть веселится, пока весело. Ничего дурного с ней не будет, она девочка с головой.

И действительно, хотя кудрявая Риммина голова слегка кружилась от успеха, но она никогда не теряла ее. Нутром чувствовала дурных людей, нечистые намерения и со смехом, шутками отходила в сторону. На вечеринках могла выпить глоток легкого вина, на большее ее уговорить было невозможно, — ей и без хмеля весело. Иногда ей кто-то нравился, но все равно близко к себе она никого не подпускала.

— Неужели я никогда не влюблюсь? — огорченно спрашивала она подруг, выслушивая их захватывающие рассказы: любовь, измены, ревность — кипучие страсти!

После окончания третьего курса группе их ребят предложили поехать со студентами Консерватории на две недели обслуживать железнодорожные узлы Ленинградской области. Управление дорог давало вагон, в нем они должны были и передвигаться и жить.

Римма с двумя однокурсниками срепетировала маленькую смешную пьеску. Она играла пожилую затурканную врачиху, которая все забывает, путает, принимает здорового за больного, находит у него множество болезней… Играла она, разумеется, свою мать, даже стащила ее старые очки с разбитым стеклом. Получалось у нее так смешно, что поначалу партнеры не могли репетировать, — начинали хохотать, говоря:

— Ну тебя! Ты бы на экзаменах так играла, на тебя бы одни пятерки сыпались.

С консерваторцами Римма и ее товарищи встретились только в вагоне. Поездкой руководил Борис Шарапов — молодой пианист, весной окончивший Консерваторию и оставленный в аспирантуре. Высокий, худой, с умным нервным лицом и ироническим взглядом, он, знакомясь с ними, внимательно рассматривал каждого сквозь роговые очки, записывал репертуар.