Увидев его, Римма почувствовала толчок в сердце — почему, она не знала, просто сильно забилось…

Когда очередь знакомиться дошла до нее, он иронически поднял бровь, втянул щеки и, разглядывая ее с высоты своего роста, с недоумением проговорил:

— Не знал, что в ваш уважаемый институт принимают из детского сада.

Римма вспыхнула, моментально очень похоже изобразила его и с его же интонацией ответила:

— Меня приняли непосредственно из яслей, — и в доказательство показала ему язык.

Кругом расхохотались, Борис тоже посмеялся, а затем, став серьезным, произнес краткую «тронную речь»: поездка — не развлечение, поэтому железная дисциплина, работать без халтуры, романы отложить, ни капли спиртного — сухой закон! За малейшее нарушение — немедленная отправка в Ленинград.

И через несколько дней привел угрозу в исполнение. Как всегда внимательно осматривая «вверенное ему поголовье», он вдруг подошел к консерваторцу-басу, сказав: «Что-то у тебя испортилась фигура», велел распахнуть пиджак и вытащил четвертинку водки, открыл ее и на глазах замерших студентов не спеша вылил содержимое за окно, а бутылку вручил владельцу:

— На добрую память о поездке, — и непреклонно добавил: — Собирай вещи.

Как ни уговаривали, как ни просили, он твердо стоял на своем. Бас в тот же вечер отбыл в Ленинград. После этого все ходили по струнке.

Риммино сердце билось все сильнее. При виде Бориса она, пугаясь, думала: «Что со мной?.. Неужели влюбилась? Значит, вот как это бывает…»

А Борис не обращал на нее внимания, то есть относился так же, как к остальным. Правда, после первого концерта он сказал: «Не ожидал. Думал, будет что-нибудь детски-умилительное. Хорошо работаете». И все! Она из кожи лезла, чтобы вызвать у него интерес, старалась чаще попадаться ему на глаза — все безуспешно.

Она стала плохо спать, напряженно размышляя: «Что мне делать?.. Поездка скоро кончится, в городе я его больше не увижу… Может быть, прямо сказать ему?..» Она, наверно, так и сделала бы, но ее остановила мысль: «А вдруг у него есть девушка?.. Он любит ее…» Что он не женат, Римма осторожно выведала у консерваторцев.

Через несколько дней они возвращались в Ленинград. Настроение у всех было прекрасное — поездка прошла удачно. В поезде устроили прощальный ужин — доедали припасы, вспоминали подробности поездки, пели под гитару. Римма сидела непривычно тихая, грустная.

В час ночи Борис объявил: «Все! Торжество окончено. Консерватории — спать, а ребят из Театрального прошу на минуту задержаться, хочу записать ваши координаты — вдруг вынырнет еще поездка».

Рано утром они прибыли в Ленинград и разъехались по домам.

Бабушка и мама встретили Римму с такой радостью, будто она отсутствовала год. Наталья Алексеевна даже назвала ее «доченькой», кажется, впервые, отчего Римма расчувствовалась и поцеловала ее, тоже впервые, — нежности у них были не в ходу. Пока мать была дома, Римма держалась изо всех сил: без умолку рассказывала о поездке, о том, как их всюду хорошо принимали, сколько интересного они видели… А когда Наталья Алексеевна ушла в клинику, она сразу сникла. Мария Леонтьевна решительно сдвинула посуду в сторону, села и строго спросила:

— Что с тобой?

Выслушав взволнованный рассказ Риммы, Мария Леонтьевна заметила:

— Судя по всему, он взрослый человек.

— Ему уже двадцать шесть… — всхлипнула Римма.

— Конечно, ты для него ребенок…

— Я же не виновата, что маленькая, невидная, курносая… — зарыдала Римма.

— Ничего тут, милая, не поделаешь. Ты полюбила его, а он, возможно, любит другую, а та к нему равнодушна и тянется к третьему… Всяко бывает…

В тот же вечер зазвонил телефон.

— Иди! — кивнула Мария Леонтьевна. — Твои кавалеры проснулись.

— Не хочу с ними разговаривать! — сердито сказала Римма.

— Вот так и ответь: не хочу с вами говорить. А то будут звонить без конца.

Римма сняла трубку, мрачно сказала:

— Слушаю? — вдруг переменилась в лице и дрожащим голосом крикнула: — Боря?! Это вы?

Борис спросил, здорова ли она, вчера была на себя непохожа. А Римма, боясь, что не успеет сказать, кричала свое:

— Приезжайте ко мне сейчас! Ну, пожалуйста, я вас очень прошу, приезжайте!

Борис засмеялся, сказал:

— Меня не надо упрашивать. Я и так приду, — и положил трубку.

— Бабушка, — обморочным голосом проговорила Римма, прижимая трубку к себе, — он сейчас придет…

Мария Леонтьевна села, закрыла лицо рукой и затряслась от смеха.

С этого дня Борис стал приходить к ним ежедневно. Часто они с Риммой уезжали на целый день в Петергоф, Сестрорецкий Курорт, купались там, загорали. Боясь, что ему будет скучно с ней, она без умолку болтала — рассказывала все вперемешку: о бабушке, отношениях с матерью, своем детстве. Иногда она пыталась выспросить его — ей очень хотелось знать, как он жил до встречи с ней, но Борис отвечал скупо: мать была певицей, привила ему любовь к музыке, была для него самым близким человеком, а пять лет назад умерла еще совсем нестарой женщиной. Отец — геолог, постоянно в разъездах, видятся редко, душевной близости у них нет.

Как-то Римма, ничего не приукрашивая, подробно рассказала о своих неудачах в институте и грустно закончила:

— Что-то у меня не получается… Ты подумай — чуть-чуть не вылетела. Может быть, я бездарна?..

Он удивленно слушал ее, а потом серьезно проговорил:

— Ты удивительно искренний человек. Нужно иметь мужество так говорить о себе. — И, помолчав, добавил: — Мне кажется, ты способная. Тетку эту здорово играла. И эмоциональность у тебя в избытке. Наверно, тебе нужно повзрослеть — еще не все понимаешь.

Однажды она призналась, что очень страдала в поездке от его невнимания:

— Я прямо извертелась, а ты даже не смотрел на меня.

— Глупенькая, — засмеялся он, — как я мог вести себя иначе? Ты понимаешь, что бы началось?

Такое простое объяснение не приходило ей в голову.

А он, став серьезным, заглянул ей в глаза и задумчиво проговорил:

— У тебя есть довольно редкое качество — абсолютная правдивость. Как важно знать, что рядом человек, который не солжет и, значит, не предаст.

От его слов Римму окатила волна радости.

Так день за днем они узнавали друг друга.

Дома Бориса приняли хорошо: с бабушкой у него сразу возникла взаимная симпатия, а Наталья Алексеевна, познакомившись с ним, удивленно заметила:

— Кажется, он — порядочный человек.

— Вполне! — веско дополнила Мария Леонтьевна.

Борис был внимателен, заботлив, но Римме хотелось другого — нежности, слов любви, а их-то он и не произносил.

С наивной хитростью она старалась вызвать у него ревность, рассказывая о своих многочисленных поклонниках, но он в ответ смешно рычал:

— Р-р-роковая женщина! — и неодобрительно качал головой. — Избаловали тебя!

Ну ничем его не проймешь!

В середине июля Римме исполнялось девятнадцать лет. В день своего рождения она встала с ощущением, что сегодня произойдет нечто необыкновенное. Она вихрем носилась по квартире, помогая бабушке, которая уже второй день не отходила от плиты, — вечером ждали много гостей: Римминых подруг, мальчиков из «когорты» и института и, разумеется — во-первых, во-вторых и в-третьих — Бориса. Наталья Алексеевна отсутствовала — взяла дежурство, чтобы не стеснять молодежь.

Перед приходом Бориса Римма поспешно переоделась в новое нарядное платье из розоватого в мелкую черную крапинку креп-жоржета с небольшим вырезом, открывавшим ее детски нежную шею — подарок бабушки и мамы, — влезла в лакированные босоножки на огромных каблуках и, совсем готовая, нетерпеливо крикнула:

— Бабуля, иди скорей! Посмотри на меня.

Мария Леонтьевна вошла, осмотрела внучку, с нежностью сказала: «Обыкновенная уродина», потом достала из кармана маленький футляр, вынула из него овальные золотые часики на тонком браслете, усыпанные осколками рубина, и негромко проговорила: