Лялька бросилась к ней и, стараясь поднять ее голову, испуганно спросила:

— Плохо, что принесли? Ты обиделась? Отчего ты плачешь?

— От радости, Ляленька… — ответила Римма, захлебываясь слезами.

Наконец и в Ленинград пришло лето. Деревья зашумели полновесной листвой, в садах зазеленела трава, солнце ворвалось в промерзшие дома. Люди тянулись к нему бледными лицами, исхудавшими руками, блаженно впитывая его тепло. Дни стали длинными, светлыми. Совсем неожиданно зацвела сирень. Что сирени до войны — цветет себе! А ленинградцам казались чудом ее тяжелые душистые гроздья, они и забыли, что на свете бывают цветы.

Теперь Римма привозила с фронта скромные ромашки, хрупкие колокольчики, их дарили зрители. Однажды ей вручили букет крапивы. Она не знала, смеяться или обижаться, но тут ей объяснили, что из крапивы варят щи.

По дороге домой она зашла к Федору Ивановичу поделиться.

— Крапива — ценный продукт, — одобрил он. — Витамина в ней много. Ты ее ошпарь, поруби…

Щи получились знатные. Римма удивлялась, что до войны никогда не ела крапивы.

В садах, парках всем отвели маленькие участки, на них сажали редиску, укроп, салат.

У них посадкой руководила Ляля. Она каждое лето ездила с бабушкой в деревню и привыкла работать на огороде. Римма не знала, как вскопать землю, на каком расстоянии положить семена, как поливать. Лялька учила ее, тоненьким голосом приговаривая:

— И ничего-то ты не знаешь, ничего-то ты не умеешь…

Она обращалась с Риммой как со своей собственностью, а та уже не представляла себе жизни без нее, такой это был ласковый, чуткий, смышленый человечек.

На Ляльку стало приятно смотреть: щеки округлились, она порозовела, носик осыпали забавные веснушки, рыжеватые шелковистые волосы уже закрывали уши.

Однажды Лялька влетела в комнату с криком:

— Ты тут сидишь, а там трамваи пошли! Понимаешь, пошли трамваи! — звенела она. — Идем скорей! Посмотрим!

Они побежали. На остановке против их улицы толпились люди, ждали приближающуюся «девятку», радовались, удивлялись. Трамвай был для них не просто городским транспортом, а как бы знамением того, что самое страшное уже позади. Надо не надо — все ехали на трамвае.

Лето облегчило им жизнь, но оно же принесло новые тревоги: все упорнее говорили, что фашисты готовят массированный удар, есть приказ Гитлера взять Ленинград.

Они жили в постоянной тревоге, но не сомневались, что приказ Гитлера выполнен не будет.

В один из летних дней опять появилась Шурка. Она была озабочена и деловита.

— Комнату получила, — сообщила она. — Хорошую. Двадцать три метра, в два окна. На Садовой. И Сенной рынок близко.

— Тебе же Иван Филиппович запретил ходить на рынки.

— Сегодня слушаю, завтра наплюю, — она независимо дернула головой и неожиданно спросила: — Ты «Войну и мир» читала? Про что там?

Римма развела руками — легкое дело пересказать «Войну и мир»!

— А княгиня Вера там есть?

— Графиня Вера?

— Княгиня, графиня, не все равно? Чего она там наделала?

— А зачем тебе?

— Филиппыч с утра ругаться стал: «Ты, говорит, как княгиня Вера из «Войны и мира», такая же бездушная, ничем кроме себя не интересуешься, только что красивая». А когда уходил, посмотрел с насмешечкой и брякнул: «Не зря говорят — красота приглядится, а ум пригодится». Дурой меня считает, — пояснила она. — Не глупей его!

Очевидно, их отношения дали трещину.

— Скоро за вещичками приеду, — пообещала она уходя. — Как Жорик грузовик в части получит, так и приедем.

Римма поняла, что готовится передислокация, Шурка отойдет на подготовленные позиции.

— А Валера пишет? — не удержалась она.

— Ранен Валерочка, — вздохнув, ответила Шурка, — уж из госпиталя письмо прислал. Теперь хоть не убьют.

— Тяжело ранен? Куда?

— Нога перебита. Пишет: стараются сберечь.

Через несколько дней Шурка приехала за мебелью. У Жоры вид был недовольный или смущенный. Осмотрев вещи, он вызвал Римму в коридор.

— Слушайте сюда, — серьезно сказал он. — Может, не повезем?

— Как не повезете? Почему?

— Или я не понимаю, что все за куски куплено?

— Как ни куплено, а куплено.

— Ну, смотрите сами, — вздохнул он. И они с Шуркой поволокли вниз тяжелый зеркальный шкаф.

Жоре пришлось сделать два рейса. К концу погрузки он совсем помрачнел и на ходу зло сказал:

— У нас в Одессе налетчики больше оставляют.

Только после их отъезда Римма поняла, сколько вещей Шурка скупила. Комната Натальи Алексеевны, раньше перегороженная зеркальным шкафом и служившая им одновременно столовой, оказалась почти пустой. У одной стены остались стеллажи с книгами, на полу стояла вынутая из буфета посуда. Голые окна с выбитыми стеклами подчеркивали разорение. Ветер свободно гонял обрывки бумаги.

В Римминой комнате тоже стало просторнее: Шурка увезла большое вольтеровское кресло и два маленьких, обитых ситцем.

Римма боялась, что мать огорчится, но та, войдя в их комнату, удовлетворенно сказала:

— Наконец тут можно жить. Сколько лишних вещей держим. — В свою она даже не пошла.

Вскоре Шурка забежала сказать, что порвала с Иваном Филипповичем и уехала от него. Сообщив об этом, Шурка пренебрежительно скривилась:

— Да ну его! Надоел! Все совесть ковыряет, за старуху свою трясется. Нужен он мне! — и с гордостью добавила: — Комната теперь есть — не пропаду. Сама по себе буду.

Ко второй военной зиме они готовились не щадя сил — стали уже опытными блокадниками.

В августе Федор Иванович два раза брал их с собой в лес за грибами. Он знал места в районе Лисьего Носа. Часть пути они ехали на трамвае, часть на попутных машинах, часть пешком. Грибов было очень много — некому собирать.

— Долго еще быть войне, — вздыхал Федор Иванович. — Гриб — к войне.

В лесу было тихо, душисто, здесь не бомбили, не обстреливали. Они спокойно набирали полные корзины. А Ляля еще собирала бруснику в кружку и на обратном пути кормила их, точно отсчитывая ягоды. Отдельно в бумажку она откладывала «бабушке», то есть Наталье Алексеевне. Лялька была заботливым человеком.

В одну из поездок их по дороге настиг сильный обстрел. Они залегли под кустами на мягкую, остро пахнущую осенью траву. Римма прикрыла собой Ляльку, и та моментально уснула, крепко, сладко, словно в постели, — так привыкла к бомбам и снарядам. Римма еле добудилась ее. Она подняла розовую мордочку с налипшими травинками и долго хлопала глазами:

— А что мы здесь делаем? — Она даже забыла, что загнало их сюда.

Грибы были большим подспорьем: из них варили суп, жарили на постном масле и немного засолили впрок.

В сентябре под водительством Федора Ивановича они ездили на окраину, там разбирали старые деревянные дома и заборы, — заготавливали дрова. Половину — городу, половину — себе.

Первое время выматывались до предела — не умели пилить. Набили кровавые мозоли, ходили с забинтованными руками, но к концу месяца Римма с Лялькой работали как заправские пильщики.

Теперь у них была полная кладовка дров и еще на кухне сложили высокую поленницу.

Окна в их комнате Федор Иванович забил фанерой — стекол не было, щели заткнул тряпками, а поверх набил одеяла. Они остались без дневного света, но не унывали: много ли его бывает зимой? По карточкам теперь выдавали керосин, в кладовке среди рухляди Римма нашла керосиновую лампу, и коптилка ушла из их быта.

Вторая военная зима наступила рано, 20 октября выпал снег. Жизнь была еще очень трудной, но после пережитого казалась вполне терпимой.

К ноябрьским праздникам ленинградцы получили сказочный подарок: дали свет в дома. Когда слабым накалом загорелась сорокасвечовая лампочка, показалось, что вспыхнула иллюминация. Они ликовали: светло! тепло!

Девятого свет погас, но все понимали, что скоро он будет гореть уже постоянно.

Новый, 43-й год опять встречали у Щегловых. Снова пришел Андрей Михайлович. Он совсем поседел, но держался молодцом. Карманы у него были набиты письмами жены и дочки, он их цитировал наизусть. Теперь он беспокоился о Сереже, от него давно не было писем.