— Бабушка Клава помогла. И стулья принесла, и абажур. Правда, хорошо? Тебе нравится? — звенела сияющая Лялька. — Раздевайся скорей, — она расстегивала на Римме шубу. — Вешай сюда, я гвоздики вбила.
Лялька стояла перед ней в длинном холщовом переднике, надетом на школьное платьице, рукава засучены, из них торчат худенькие детские руки, голова повязана линялой косынкой, видны только толстые короткие косички, личико бледное, утомленное, а глаза сияют радостным ожиданием ее радости.
— Чудо ты мое! — тихо проговорила Римма. — Что бы я без тебя делала?
Ляля вся засветилась, даже порозовела от ее слов и высоким звенящим голоском, в котором чувствовались слезы, сказала:
— Сейчас ужинать будем. Садись сюда, это будет твое место, хорошо?
Вынула из фанерного буфетика тарелки, чашки, поставила на стол, говоря:
— Ты не бойся, они чистые, с мылом вымыла, кипятком обдала…
Они не торопясь поели горячей каши, напились кипятку с хлебом и леденцами, чувствуя, что у них снова есть дом. Поев, Римма закурила, а Ляля, перемыв посуду, опрокинула ее на клеенку и деловым тоном сказала:
— Вытереть нечем. За вещами к нам сегодня пойдем или уж завтра?
Римма посмотрела с изумлением: она знала, как нестерпимо трудно Ляле идти туда. Когда наступило лето сорок второго, Римма предложила ей пойти домой и взять летние вещи. Лялька побледнела, сжалась и таким голосом сказала: «Не могу… Пойди сама», что она, поняв ее, не настаивала и пошла одна, хотя рыться в чужих вещах было неприятно, а теперь Ляля сама предлагает.
— Зачем тебе идти, Ляль? — мягко сказала Римма. — Давай сначала посмотрим, что нам в клинике собрали.
Они развязали узлы, в них с женской заботливостью было сложено все необходимое: два байковых одеяла, две небольшие подушки, простыни, полотенца, две кастрюли, в которые были вложены пакетик соли, кусок мыла и две коробки спичек. Еще там были три кружки, вилки, ложки, нож и даже два стареньких фланелевых халата. Все вещи были не новые, но чистые.
— Как много всего! — обрадовалась Лялька. — А я все думала: на чем спать? Сейчас постелю, — и попросила: — Давай вместе ляжем, как раньше. Ты не бойся, кровать чистая-пречистая, а матрац мы на улицу вытаскивали, выбивали, снегом обтерли, тебе не будет противно.
— Конечно, Ляль, — ответила Римма, — все у нас будет как раньше, только давай сначала письма напишем, надо скорее нашим новый адрес сообщить.
Лялька вырвала два листочка из тетради, и они уселись рядом за круглый стол.
Римма на секунду задумалась: как написать Борису помягче, полегче, чтобы он не слишком огорчился, потом быстро написала:
«Боренька, дорогой мой! Сижу в новой комнате, а наш дом — тю-тю! Проклятые фрицы прикончили. Но ты не волнуйся, у нас уже чисто, тепло, уютно. Ничего у нас не осталось, но ведь это пустяки, правда? Постепенно обзаведемся. Главное — все живы. А самое необходимое уже есть — со всех сторон помогли. Пишу коротко — очень сегодня захлопоталась. Наш новый адрес…»
О смерти Федора Ивановича она не написала — на фронте смертей хватает.
Рано утром пришел Медведев, приволок большой мешок щепок, стружки — для печурки годится. Удивился переменам в комнате и уважительно сказал:
— Вот что значит женская рука.
— Детская, — поправила Римма. — Я только переживала и бегала, бегала и переживала, а сделала все Ляля.
— Ну-у молодчина… — восхищенно протянул Андрей Михайлович и сразу заторопил Римму: — Живо одевайся, мне грузовик ненадолго дали, в нем гроб стоит — ночью сделал, похороним Федора Ивановича. У тебя чернильный карандаш есть? — обратился он к Ляле. Та кивнула. Медведев вынул из мешка дощечку, подал ей, сказав:
— Напиши большими буквами: «Федор Иванович…» — остановился и спросил Римму: — А как его фамилия?
Римма молча пожала плечами.
— И я не знаю… И сколько лет ему было, тоже не знаю…
— Как же так? — растерянно проговорила Римма. — Мы ничего о нем не знаем… Одно знали: Федор Иванович сделает, Федор Иванович поможет, надо сказать Федору Ивановичу…
— Уже не поправишь… — вздохнул Андрей Михайлович. — А сейчас что писать-то? Машина ждать не может.
— Напишем просто, — сказала Римма, — «Федор Иванович — наш защитник».
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
В первые два блокадных года вопрос о деньгах не стоял: продукты по карточкам и квартира стоили мало, на рынке за деньги ничего нельзя было купить — продукты менялись на вещи, зарплаты Натальи Алексеевны вполне хватало.
Теперь оказалось, что необходима прорва денег: за что ни хватись — ничего нет. Римме, Наталье Алексеевне, даже Ляле в школе старались помочь ордерами на самые необходимые вещи. А на что купить? Продуктов по карточкам выдавали неизмеримо больше и лучшего качества — естественно, на них и тратить приходилось значительно больше. А чего-то не выкупить было невозможно — истощение отступало очень медленно.
В военно-шефской комиссии Римма не получала зарплату — слово «шефская» исключало такую возможность. Актерам выдавали рабочую карточку и литерную — «литер Б», что было гораздо важнее.
У Риммы голова разламывалась от постоянной мысли: «Где достать? Как вывернуться?» И посоветоваться не с кем. Наталья Алексеевна раз навсегда отстранилась от домашних забот, и, когда Римма попробовала с ней заговорить об этом, коротко ответила:
— Я отдаю все. Больше мне взять негде.
Борису об этом писать нельзя — чем он может помочь? Только огорчится. Зимину — тем более: тот немедленно вывернет все карманы, а денег она от него не примет. Одно дело — продукты в смертельный голод, да еще в виде помощи ребенку, а взять деньги от, в общем-то, чужого человека она не может.
Римма со стыдом вспоминала, как в той, довоенной жизни она постоянно ныла: «Хочу то, хочу это…» — и в конце концов получала: Борис брал «халтуру», бабушка экономила на хозяйстве, а она начинала ныть снова.
«Какой эгоисткой была! — с удивлением думала она. — А сейчас? Не зарабатываю ни копейки, жду, что кто-то поможет…»
Она решила искать работу. Театр ее еще не вернулся. И возьмут ли обратно? Может не оказаться штатной единицы.
Однажды она вспомнила, что где-то поблизости до войны был Дом художественного воспитания. Римма пошла туда и увидела обычную для всех учреждений картину: две женщины в ватниках топили печурку. От них она узнала, что скоро здесь откроют Дом пионеров и что педагоги нужны.
В кабинете директора сидел старик в тулупе и шапке. Он обрадовался Римме — очевидно, педагоги не стекались сюда толпами — и спросил, что она может делать.
— Я окончила Театральный институт, — робко сказала Римма, — один сезон работала в театре. Могу попробовать вести драмкружок.
— Театральный коллектив, — поправил ее директор.
— Я никогда не преподавала, может быть, у меня ничего не получится, тогда я сама уйду.
— Не будем загадывать, — улыбнулся директор. — Диплом у вас есть?
— Пропал, — грустно сообщила Римма. — Если можете, поверьте мне на слово.
— Верю, — серьезно ответил он и уже деловым тоном продолжал: — Должен вас предупредить: зарплата у вас пока будет маленькая, но зато дадим рабочую карточку и дополнительную. Заниматься будете два раза в неделю. Впоследствии, если дело у вас пойдет, наберете побольше ребят, зарплату прибавим. Согласны?
Римма торопливо кивнула — еще бы не согласиться! Всего два раза в неделю, десять минут ходьбы от дома, а зарплата такая же, как была у нее в театре.
— Пишите заявление, Римма Александровна, — протянул ей листок директор, — с будущей недели начнете. А мы объявим по школам, чтобы вам присылали ребят.
На первое занятие она шла со страхом: как дети примут ее? Хорошо, если будут младшие, а если старшеклассники? Как справиться с ними? Она чувствовала себя маленькой, жалкой в обтрепанной шубке и проношенных валенках. Что говорить им? Она приготовила целую речь об эстетическом воспитании, о влиянии искусства на формирование характера… Много красивых слов, которые боялась забыть.