Директор встретил ее приветливо, сказал, что ребята собираются, что пока она будет заниматься в комнатке наверху, там теплее, скорее «надышите», а весной дадут большой класс. Привел ее туда, представил и ушел.

Римма, стараясь скрыть испуг, огляделась: в комнате тесно сидели много девочек и два мальчика, на вид взрослые, лица были серьезные, хмурые — в войну дети разучились смеяться. Она села за приготовленный для нее столик, к счастью забыла свою великолепную речь, и просто сказала:

— Мы с вами будем ставить спектакли, играть пьесы. Я хочу, чтобы это стало радостью для вас и для ребят, которые придут смотреть наши спектакли. Я еще не умею ставить, я только играла, но я буду учиться, а вы мне поможете, правда? — улыбнулась она в заключение.

Несколько девочек улыбнулись в ответ.

— А теперь давайте знакомиться, — Римма вынула тетрадку и карандаш. — Пусть каждый назовет себя и прочтет маленький кусочек басни или стихотворения. Мне нужно знать, какой у кого голос, кто как говорит, иначе не выбрать пьесу.

Девочки называли себя бойко, а читали скованно, стесняясь, забывая текст. Очередь дошла до одного из мальчиков — довольно рослого, на лоб выпущен лихой чуб, брюки засунуты в спущенные гармошкой сапоги, и Римме показалось, что за голенищем у него нож. Он небрежно произнес: «Новицкий Митька» — и сразу, вихляясь, завопил открытым «белым» звуком: «Пагиб паэт невольник чести…» Римма взорвалась и интуитивно пустила в ход испытанное оружие: вскочила и, так же вихляясь, заорала дурным голосом то же самое. Как все хохотали! Лица стали детскими, радостными. Митька тоже посмеялся, потом стих и чинно уселся на свое место. Дальше все шло без происшествий, только дети держались менее скованно, Римма почувствовала: чуть-чуть налаживается контакт. В конце она сказала:

— На сегодня — все. В следующий раз прочту вам пьесу, распределим роли и начнем работать.

Дети расходились неохотно, прощаясь, поглядывали на нее с любопытством, а Митька задержался, подошел к ней и, глядя в пол, угрюмо спросил:

— А меня не примете?

— Почему же? — весело ответила Римма и, чтоб подбодрить его, посулила: — Подожди, из тебя еще знаменитый актер выйдет.

Когда она спустилась, директор сказал:

— Кажется, первая встреча прошла хорошо, я видел — дети расходились довольные, — и предупредил: — Только не берите Новицкого — первый хулиган в районе, в школе от него плачут.

— Обязательно возьму, — ответила Римма, — и плакать не буду.

Она занялась поисками пьесы. Дома книг не было, и она рылась в уцелевшей библиотеке Дома пионеров. Остановилась на пьесе Александры Бруштейн «Голубое и розовое» — о предреволюционных днях в женской гимназии, в ней много женских ролей, а мужские можно было свести к двум.

Перед следующим занятием она снова волновалась: а вдруг им было неинтересно и они не придут или не понравится пьеса?

Собрались все, и даже пришло еще несколько девочек. Почти два часа они слушали с напряженным вниманием, в драматических местах девочки всхлипывали, кое-где смеялись — пьеса-то хорошая. Потом Римма распределила роли, предупредив:

— Даю наугад, по выражению лица, могу ошибиться, тогда в процессе работы переменим.

После занятий у подъезда Дома пионеров ее ждали три девочки.

— Рисанна, — робко сказала одна, — можно мы вас проводим?

Очевидно, имя и отчество им выговаривать было долго и трудно, и она на многие годы стала «Рисанной», а иногда и «Рисанночкой».

Придя работать в Дом пионеров исключительно ради заработка, Римма скоро увлеклась, начала привязываться к своим ученикам, узнала историю каждого, на занятия шла с радостью.

Лялька пробудила в ней интерес и сострадание к детям, а они, чувствуя ее неказенное отношение, платили ей преданностью и любовью.

Правдивость помогла ей найти с ними правильный тон. Она не боялась сказать:

— Подождите! Я не понимаю, как тут сделать. Дайте подумать.

И они затихали, с уважением глядя на нее.

Вскоре ее стала провожать целая толпа. Лялька ревновала и требовала:

— Я тоже хочу! Интересно посмотреть, что ты там делаешь. Почему это за тобой демонстрация ходит?

— Не надо, Ляленька, — просила Римма. — При тебе я буду стесняться.

Лялька же, сама не ведая, давала ей начальные уроки педагогики. Однажды она рассказала, как на уроке нелюбимой ими исторички один мальчик, подняв руку, встал и вежливо спросил: «Скажите, пожалуйста, Нофелет Тамотва был римский философ или греческий? И в чем суть его философии?» Историчка, не задумываясь, ответила, что это римский ученый-эпикуреец.

— А «Нофелет Тамотва», — хохотала Лялька, — телефон-автомат — наоборот! Дура и врунья, — заключила она.

Иногда Римма не могла ответить на какой-нибудь вопрос, ей очень хотелось отделаться общими словами, но после Лялиного рассказа она заставляла себя честно признаться:

— Не знаю. Постараюсь выяснить, тогда скажу.

Несколько раз к ней на занятия приходил директор. Потом он сказал ей:

— Хорошо работаете, и атмосфера приятная.

— А вдруг спектакль не получится? — спросила Римма.

— Разве в этом дело? — серьезно ответил он. — Главное, что ребятам интересно, они стремятся сюда. Вы знаете, сколько им пришлось пережить, и сейчас нелегко живется. В каждой семье горе. Отцов нет — воюют или погибли. Матери работают, после школы дети, по существу, без надзора. — И закончил: — Спектакль — дело десятое.

Римма ожила, повеселела, к бытовым трудностям стала относиться легче. И в городе стало гораздо спокойнее: воздушных налетов больше не было, обстрелы продолжались, но к ним привыкли и знали, как уберечься. От Бориса регулярно приходили письма, бодрые, шутливые: «…ты бы видела, как фрицы научились бегать — любо-дорого смотреть! Правда, они еще пытаются задержаться и огрызаются, но мы их ка-ак следует подталкиваем…» Теперь Римма и Ляля вечерами часто хохотали по любому поводу и просто так — без причины, а Наталья Алексеевна, сдерживая улыбку и напуская на себя суровость, говорила:

— Что с вами происходит? Смех без причины — знаете, признак чего?

Они знали, но остановиться не могли — молодость брала свое.

Сорок четвертый год опять встречали у Щегловых. Пришли доктор Глаша и, конечно, Медведев. И опять пили за скорую победу, за воссоединение семей, помянули Федора Ивановича…

Глаша с увлечением рассказывала, что собрала большой материал по лечению дистрофии и диетическому питанию, слушали ее с интересом — тема еще была всем близка, а Наталья Алексеевна, задав ряд профессиональных вопросов, строго сказала:

— Непременно пишите. Впоследствии может выйти дельная диссертация.

Ужин был менее обильным, чем в прошлом году: некому было прислать продукты — Зимин и Скворцов ушли очень далеко.

Новый год начинался хорошо: теперь люди останавливались у громкоговорителей в радостном ожидании. Все чаще Москва салютовала войскам в честь взятия городов. Жить было еще ох как трудно! Но житейские невзгоды казались мелочью по сравнению с главным — приближающейся победой.

Двадцать второго января (Римма навсегда запомнила это число) она вернулась домой и Ляля подала ей толстое письмо, почерк был незнакомый. Она сразу почувствовала — в нем горе… Вскрыв его, Римма увидела свои письма к Зимину, измятые, с бурыми пятнами, свою фотографию. От волнения не вдруг заметила листок:

Название местности было густо зачеркнуто цензурой.

Римма перечитывала и перечитывала скупые слова парторга, пока до сознания не дошло: «…и неотправленное письмо к Вам…».