Римма так долго и пристально смотрела на забор, что он исчезал, вырастал их дом, из подъезда выходил Борис, протягивал к ней руки, и она слышала его голос: «Маленькая моя, как долго тебя не было. Я жду, беспокоюсь». Римма делала шаг навстречу его голосу, затем трясла головой, чтобы избавиться от наваждения, бежала к автомату и, сдерживая слезы, нарочито залихватским тоном говорила: «Агля, дуй ко мне. Живо!» После этого быстро шла домой, зная, что у ворот ее ждут Лялька и Митя. Ляля тревожно заглядывала ей в глаза и быстро говорила:

— Молодец, что погуляла. Очень мало бываешь на воздухе.

Римма благодарно улыбалась — ей ничего не нужно объяснять. Вскоре приезжала Глаша. Поужинав и отправив ребят спать, они закрывались на кухне, курили, вспоминали, плакали.

После гибели Бориса Глаша стала относиться к Римме с какой-то бережной нежностью, хотя у самой горя хватало: брат пропал без вести, отец в эвакуации умер, мать еще не вернулась. Она училась на шестом курсе, работала в госпитале, весной должна была получить диплом, а потом надеялась поступить в заочную аспирантуру. Они обе уже поняли: надо работать до одури, валиться с ног, тогда не так болит внутри.

У Риммы теплело на сердце, когда Глаша говорила:

— Борис Евгеньевич был удивительным человеком — добрым, сильным, умным… А как он относился к тебе! Смотрела на вас и думала: если бы я встретила такого же и он полюбил меня — всю душу ему бы отдала.

Иногда они вспоминали Зимина. Глаша не понимала и ужасалась:

— Он влюбился в тебя, это понятно, но ты!.. Неужели ты тоже?.. Как ты могла? Ведь Борис Евгеньевич был тогда жив!..

— Не знаю… — недоуменно отвечала Римма. — Я его видела всего два раза… Но во мне все переворачивалось… Наверно, могла полюбить… А может быть, и… любила. Сама не понимаю… — Она вспоминала, с каким отчаянием бежала по лестнице, провожая Зимина, их объятие в ледяном подъезде.

Эти ночные разговоры были необходимы Римме, в них оживали, приближались ушедшие.

Иногда Римме после работы удавалось переломить себя: она сразу возвращалась домой и развивала бурную, совершенно необязательную деятельность — начинала стирать, мыть полы. Наталья Алексеевна негодовала:

— Что ты затеваешь, на ночь глядючи? Пришла с работы — посиди, отдохни.

Всепонимающая Лялька принимала огонь на себя:

— Это я виновата, не успела, забыла…

В один дождливый октябрьский вечер Наталья Алексеевна отдыхала у себя, Лялька с Митей делали уроки, Римма с остервенением стирала в ванной и за шумом воды не услышала звонка. Потом до нее донеслись какие-то непонятные звуки, она выбежала в переднюю и увидела, что Митя, уткнувшись в шею военного, хрипло, по-мужски плачет, а тот, прижав его к себе, гладит стриженую Митькину голову и по лицу его тоже текут слезы.

Засунув выглянувшую Ляльку обратно в комнату, Римма плотно закрыла дверь — пусть побудут одни.

Через некоторое время заплаканный, но сияющий Митька вошел с отцом и сообщил очевидное:

— Мой батя вернулся. Познакомьтесь, Рисанна.

Новицкий молча — еще не справился с волнением — поцеловал руку Римме, поздоровался с Лялькой, начал было:

— Мне трудно выразить…

— И не надо, — перебила его Римма, — пожалуйста, ничего не выражайте.

— Рисанна, — серьезно сказал Митя, — расскажите бате все сами, я не могу. Понимаете, все, — подчеркнул он.

Римма привела Новицкого в кухню, они сели и закурили.

Новицкий — худой, смуглый, с темными Митиными глазами — курил папиросу за папиросой, молчал. Только когда Римма рассказала, как бабушка начала менять продукты на спиртное, прервал:

— Почему же он ни слова не написал мне?

— Жалел вас. И что бы вы могли сделать?

— У меня товарищи остались в городе — попросил, помогли бы.

— Он очень любит вас, гордится вами. Вероятно, считал, что какая-то тень ляжет и на вас.

Выслушав до конца, Новицкий убитым голосом сказал:

— Я понимал, в какой смертельной опасности находился мальчик, но такого представить себе не мог… — и, посмотрев на Римму, горячо заговорил: — Что мне сделать для вас? Какие слова найти?..

— Я уже просила вас ничего не говорить! — с досадой перебила Римма. — Не умею слушать такие слова, не знаю, что отвечать…

— Митя писал о постигшем вас горе, о вашей болезни, о болезни вашей матушки… Вы столько места занимали в его письмах, что я понял, как вы много для него значите.

— А о том, что я советую ему идти в Театральный, он писал? — спросила Римма, чтобы переменить тему.

— Да-а… — неуверенно ответил Новицкий. — Вы серьезно так считаете?

— Он, по-моему, талантливый мальчик, — увлеченно заговорила Римма, — Приходите на спектакль, сами увидите. И кроме того: если заброшенный, одичавший мальчишка сам в первый же день пришел ко мне — значит, его тянуло, значит, это призвание.

— Его мать была когда-то актрисой.

— Вот как? — удивилась Римма, вспоминая изящные жесты холеных рук.

— Из-за меня бросила театр. Я окончил Военно-медицинскую, направили в Мурманск, она поехала со мной. Там ее в театр почему-то не взяли. Она мне этого не простила. Нам давно следовало расстаться, из-за сына терпел, боялся, что она его заберет. Ждал, чтобы Мите двенадцать исполнилось, тогда он сам выбрал бы. А тут война…

Когда они вернулись в комнату, Наталья Алексеевна приветливо встретила Новицкого, начала расспрашивать, где он будет работать, где остановился?

Новицкий сказал, что назначен в военный госпиталь. Пока не приведет свою квартиру в порядок, будет жить у товарища по академии и, конечно, заберет Митю, который, наверно, их очень стесняет.

— Вот это неразумно, — строго возразила Наталья Алексеевна, — здесь у мальчика налаженный быт, определенный режим. Зачем ему кочевать с места на место?

— От нас ему и в школу, и в Дом пионеров близко, — вмешалась Лялька, — и уроки мы вместе делаем, и вообще…

Римма молчала, думая: «Вот и началось… Митя уходит от меня… Скоро приедет Скворцов…»

Месяца через полтора Митя переехал к отцу, но, к удивлению и радости Риммы, почти ничего не изменилось: он являлся каждый день. Часто возвращался с Риммой после занятий или приходил один. Раздавался длинный звонок, и на вопрос: «Кто там?» — неокрепший Митькин баритон отвечал: «Снип-снап-снурре, пурре-базелюрре!»

Римма ставила «Снежную королеву» Шварца, он играл Сказочника и этими словами начинал спектакль.

А в конце ноября пришло письмо от подполковника Скворцова. Он писал, что демобилизуется, сдает «хозяйство» и собирается домой. Что ехать ему долго, но уж сорок шестой год наверняка встретит с ними.

Прочитав письмо, Лялька разволновалась:

— Понимаешь, Риша, конечно, я рада, что папа возвращается, но… отвыкла от него, плохо помню… Как у нас получится? Из дому, от тебя уходить не хочу…

— Может быть, попросим папу: пусть оставит тебя у нас, пока не кончишь школу? — предложила Римма.

— Нельзя, он обидится, — вздохнув, ответила Лялька. — И кто о нем позаботится кроме меня? Нет, ничего тут не поделаешь… — со взрослой покорностью обстоятельствам заключила она.

В середине декабря, в воскресенье, Римма предложила Ляльке пойти к ней домой, чтобы хоть немного прибрать к приезду отца. Лялька побледнела, сжалась и тихо проговорила:

— Не могу… Я все помню таким, как тогда… Пусть папа сам. Ему легче, он ничего этого не видел…

Римма не стала настаивать, подумав: «Это как рана — немного зажила, и снова потревожить… Наверное, блокада останется в нас навсегда».

А в понедельник вечером, возвращаясь с ребятами после занятий, она вошла во двор и сразу остановилась: на скамейке под деревом сидел военный, возле него стояли два больших чемодана. Ее бросила в жар сумасшедшая надежда: «Вдруг от Бори… Вдруг то — ошибка!» Военный встал, подошел к ней и неуверенно спросил:

— Римма?

— Да, да… — задохнулась она. — Что?

— Жду вас. Не узнаете меня? Я — Миша, помните? В декабре сорок второго привозил вам посылку от подполковника Скворцова.