— А-а… теперь узнаю, — с горьким разочарованием выговорила Римма. — Почему вы сидите здесь? Пойдемте домой.

— Поговорить надо. Отдельно. Без всех.

Дети, тревожно следившие за их встречей, быстро простились и ушли, только Митька встал рядом, подозрительно разглядывая Мишу — чего он явился?

— Иди наверх, Митенька, — ласково сказала Римма и, видя, что он не двигается, настойчиво повторила: — Иди-иди, скажи, что я сейчас…

Митька неохотно, все время оглядываясь, пошел к подъезду, а Римма быстро спросила:

— Что за тайны?

— Несчастье случилось, — негромко сказал Миша, — подполковник погиб… Не знаю, как дочке сказать…

— Убит? — ошеломленно спросила Римма. — Не может быть!.. Войны нет… Недавно было письмо…

— Не убит, а погиб. Дикий случай! — горестно махнул рукой Миша. — В общем, так: сговорились мы с подполковником вместе ехать. У меня направление в авиационное училище под Ленинградом. Нам ехать — у «козлика» мотор забарахлил. До станции под сто километров… Подполковнику ждать невтерпеж, пошел другую машину искать, тут полуторка подвернулась, на станцию шла, мы и поехали. Подполковник в кабину сел, я в кузов полез. Едем. Дороги там — не дай боже! А я спиной к кабине на чемоданах устроился и все-таки задремал. Вдруг удар! Сильнейший! Меня из кузова выбросило, порядочно от машины отлетел, приземлился, пришел в себя: кругом тьма и вроде костер горит — наша машина… Доплелся туда, а там… — Миша отвернулся и дрожащим голосом договорил: — Ни к чему вам подробности… Не для ваших ушей…

— Что же произошло?.. Мина на дороге, бомба?.. Подорвались?..

— Какая там бомба!.. Машина из-за поворота выскочила… Как, почему — теперь не узнаешь… Никто в живых не остался…

— Невероятно… — прошептала Римма, закрыв лицо руками.

— Я же говорю: дикий случай! Такую войну пройти без царапины и вот так, ни за что пропасть…

Римма молчала, думая: «Как я была уверена, что несчастья кончились, неоткуда больше ждать…»

— Идемте, — вздохнув, сказала она Мише.

— Только вы сами ей… Я не смогу.

Римма молча кивнула.

Миша подхватил чемоданы и покорно двинулся за ней, но на лестнице остановился и шепотом сказал:

— Слушайте, Римма, может, спустить на тормозах? Наплету чего-нибудь: подполковника не отпустили, особое задание, писем долго не будет, просил не волноваться…

— Она все равно поймет, — и грустно добавила: — Не трусь, воин.

Дверь в квартиру была открыта, из нее выглядывала Лялька, за ней торчал Митя. Не дав им войти, Ляля напряженным звенящим голосом спросила:

— Что с папой?

У Миши исказилось лицо, он опустил чемоданы и отвернулся.

— Ляленька, доченька моя… — заговорила Римма, стараясь силой своей любви смягчить удар, — папы нет…

— Умер?!.

— Пойдемте, — Римма обняла ее и повела в комнату, говоря: — Сядем, я тебе все расскажу. Вот Миша при этом был…

Выслушав, Ляля вопросительно посмотрела на Мишу, он покивал, подтверждая сказанное, и с трудом выдавил:

— Точно… Все так…

— Я чувствовала… — медленно проговорила Ляля, как бы прислушиваясь к себе, — что не увижу папу… Только сначала поверила, когда письмо…

Римма следила за ней, думая: «Почему так тяжело? Я же не знала его… Больно за Ляльку? Устала, устала от несчастий, бед…». Вслух она сказала:

— Не знаю, что говорить тебе, Ляль, как…

— Где он теперь? — перебила ее Ляля. — Не то… Где его похоронили?

— В часть свезли, — торопливо ответил Миша. — Там. Честь честью. Колонку поставили со звездой.

— Как странно, — сказала Ляля, — хочу заплакать и не могу… Что-то зажало… Не смотрите на меня так… Давайте что-нибудь делать… Ужинать надо, вы же голодные…

— Я пойду, — сказал Миша, вставая, — к военному коменданту, может, на ночлег определит.

— Вы не ленинградец? — спросила Римма.

— Из Иван-города. Только там у меня никого не осталось.

— Ночуйте у нас, — предложила Римма, — Митина раскладушка свободна, поставим ее на кухню.

— Как-то неловко, — замялся Миша, — свалился вам на голову…

— Снимите полушубок, — попросила Ляля. — Папа, наверно, вас не отпустил бы.

— Подполковник говорил: «Со мной поживешь, ремонт сделать поможешь», — грустно сообщил Миша.

— Значит, будет, как хотел папа, — тихо сказала Ляля, — сегодня уже поздно, а завтра Риша даст вам ключи… Только там, наверно, очень плохо…

— Это-то пустяки! Полный ремонт сделаю. Вы не думайте, я умею. У меня отец знаменито малярил, кое-чему научил, — и, вздохнув, добавил: — Тоже не вернулся, — потом, спохватившись, спросил: — А это удобно? Не обеспокою?

— Кого? — удивилась Римма. — Мы там не бываем. Даже не знаем, вернулись ли соседи. Я один раз заходила летом сорок второго, квартира стояла пустая.

— Выручили меня. Поживу, пока начальство будет решать… — Он снял полушубок, ушанку, лоб его пересекал большой свежий шрам.

— Вы были ранены? — спросила Римма.

— Голову тогда немного зашиб. Пустяки, — неохотно ответил он и, глядя в сторону, добавил: — В передней чемоданы подполковника, вам подарки вез… тоже из кузова вылетели… Вот как бывает: чемоданы целы… — и прервал себя: — Пойду на площадку покурю, — и быстро вышел.

После известия о гибели отца Ляля стала серьезнее, грустнее, но не плакала, не заговаривала о нем, только однажды призналась Римме:

— Мучает меня, что я не хотела жить с папой, хотела остаться с тобой… Вдруг из-за этого…

— Не выдумывай! — строго сказала Римма. — Что за мистика? Тогда и я виновата: тоже не хотела, чтобы ты ушла от нас.

— Головой я понимаю, а внутри точит… И знаешь, Ришенька, мне очень стыдно, но я как-то не по-настоящему горюю. Могу обрадоваться пустяку… Вчера Миша принес конфеты, я обрадовалась…

— И правильно! — подхватила Римма. — И папа хотел бы, чтобы ты радовалась, была счастливой… Не укоряй себя, этим ты не оскорбляешь память о нем.

— Миша славный, правда? — задумчиво проговорила Лялька. — Не болтун, не выставляет себя.

— И мне он нравится, — подтвердила Римма. — Отличный парень!

— Какой же он парень? — удивилась Ляля. — Он уже взрослый.

Миша поселился в Лялиных комнатах, энергично взялся за устройство своих дел и параллельно развернул, как он выразился, «тотальный ремонт». Каждый вечер он появлялся у Щегловых с одним и тем же вступлением!

— Прибился к вам. Ноги сами несут. Не надоел?

— Мы люди относительно воспитанные — и надоешь, не скажем, — отвечала Римма.

С Риммой у него установились простые дружеские отношения, они легко перешли на «ты» — почти однолетки, Миша на два года моложе, Ляльке же он говорил «вы», смотрел на нее с восхищением и даже некоторым испугом. Римма понимала его — Лялька стала прехорошенькой: стройная, с огромными зелеными глазами и двумя рыжеватыми косами, тяжелыми для ее маленькой головки, она привлекала внимание даже на улице.

Приходя, Миша старался что-нибудь сделать по дому: отжать белье — «силу девать некуда», почистить картошку — «знаменито чищу», подшить валенки, что-то прибить, подклеить — «а на что руки даны?». Случайно узнав, что у Ляльки после блокады осталась потребность в сладком, он каждый вечер приносил то кулек хороших конфет, то несколько пирожных из коммерческого магазина, старался незаметно положить их на стол и был счастлив, когда Лялька радостно вскрикивала: «Смотрите, что у нас есть!» — и, по въевшейся военной привычке, делила всем поровну.

— В трубу вылетишь, — предупреждала его Римма.

— А на то и деньги, чтобы в нее вылетать, — беспечно отвечал он. — Пока хватит, а потом на казенный кошт перейду. Вы мне теперь как семья, хочется порадовать…

Глядя на него, Римма думала: «Человеку необходимо о ком-то заботиться, кого-то радовать. Мне повезло: у меня мама, Лялька, мои ребята… Сколько новых людей вошло в мою жизнь!.. А старых, довоенных почти не осталось… Только Медведевы».

Андрей Михайлович привез свое семейство, когда Щегловы уже переехали. Елизавета Петровна и Лена сразу пришли к ним. Встреча, как и все послевоенные встречи, была обильно полита слезами. У них тоже горе — погиб Сережа. Елизавета Петровна сильно сдала: похудела, поседела, глаза грустные. И Ленка очень изменилась: между бровей появилась глубокая морщина, в темных волосах поблескивает седина, улыбается редко. «Немолодой женщиной выглядит, — с грустью думала Римма. — Наверно, и я кажусь такой же. А нам всего двадцать шестой год… Может быть, еще отойдем, оправимся… Время вылечит… Подождем, потерпим…»